Он продолжал успокаивать ее, предлагал проводить ее до дому. Захлебываясь, от слез, выдавливая толчками слова, - "совсем, как обиженный ребенок!" - она несвязно выговорила: "У меня не куда идти" Ot сказал, что оставаться ночью на улице ей нельзя, ее заберут в квартал, каждый человек должен иметь хоть какой-нибудь кров, что, наконец, он может нанять ее в прислуги, и ему очень нужна прислуга, он совершенно одинокий, а ему надо по хозяйству, у него служба, книги, и - пусть только ему поверит, у него никакой задней мысли, и не надо обращать внимания на предрассудки. Он не раздумывал, понятно ли ей все то, что oн насказал так страстно.

А он именно "страстно" уговаривал, - вспоминал; Дарья Ивановна, - "так уговаривал, что мне думаться стало и страх на меня напал". Он говорил ей с жаром, с восторгом даже.

- Да, с восторгом! - рассказывал Виктор Алексеевич. - Все идеальнейшее, что жило во мне когда-то - оно никогда и не умирало! - во мн проснулось. Я почувствовал, как во мне оживает отмиравшее, задавленное "анализом", как пустота заполняется как бы краны какие-то открылись, и хлынуло!.. Заполнилась этой вот незнакомой девушкой, "несчастной", о которой я еще ничего не знал. Плач ее, прерывавшийся детски голос сказали мне в с е о ней, а я и не видел ее лица. И тогда же, при этой страстности, я каким-то краешком думал и о своем: "Пусть т а м бездонность и пустота, обман и мираж, а вот ж и в о е, и это страдающее живое протестует, вместе со мной протестует против хлада пространств небесных, против немой этой пустоты создавшей страдающее ж и в о е". Мн даже тогда мелькнуло, что эти слезы, этот беспомощный детский всхлип опрокидывают "бездонность", и "хлад", и "пустоту" что э т о как-то выходит из чего-то и - для чего-то. Ну, словом, я почувствовал, что пустота заполняется. Тогда еще я не видел ни ее светлых глаз, ни ее нежного юного лица голос только ее и слышал, детский, горько жалующийся на жизнь. Ни тени дурной мысли, какого-нибудь пошлого, затаенного намека, что вот, юная девушка а я мужчина, давно безженый, уговариваю ее пойти ко мне. Только жалость во мне горела и грела душу.

Она перестала плакать, доверилась. Сказала - "как батюшке на духу сказала, так я уверилась", - что она золотошвейка, от Канителева, с Малой Бронной, с семи лет все золотошвейка, стала уж мастерица, что определила ее тетка, а теперь сирота она что Канителиха тоже померла недавно, и теперь от хозяина нет житья, проходу не дает. всех мастериц на "Вербу" отпустил, на гулянье, а ее оставил, приставать стал заперлась от него в чулане до ужина еще вырвалась в чем была, все сидела, дрожала на бульваре.

Он узнал, что не к кому ей идти, только матушка Агния ее жалеет, монахиня в Страстном, знакомая теткина лоскутки ей носит, матушке Агнии, а она одеяла шьет что теперь бы с радостью в монастырь укрылась, а матушка Агния может похлопотать, только все ее деньги у хозяина, семьдесят рублей, и паспорт, а монастырь богатый, так не берут, вот она и сколачивала на вклад, двести рублей желает матушка Ираида, казначея что, может, возьмут за личико, все-таки не урод она матушка игуменья с чистым личиком очень охотно принимает, для послушания и голос у нее напевный, в крылошанки сгодиться может головщица с правого крылоса матушка Руфина не откажет, матушка Агния попросит что святые врата закрыты, и она ждет заутрени: как ударят - тогда отворят.

Он слушал этот путаный полудетский лепет, в котором еще дрожали слезы, но сквозила и детская надежда, когда она говорила; "Матушка Агния попросит". Говорила с особенной лаской, нежно: "А-гния", со вздохом. Он так же ласково, невольно перенимая тон, как говорят с детьми взрослые, радуясь, что не случилось "непоправимого", сказал ей, что все устроится, что, конечно, матушка "А-гния попросит, и двести рублей найдутся" - и тут, в стороне Страстного, вправо от них, ударили. "Пускают" - сказала она робко и встала, чтобы идти на звон. Но он удержал ее.

- Я хочу вам помочь. Вам надо разделаться с хозяином, получить жалованье и паспорт, - сказал он ей. - Вот моя карточка, я живу тут недалеко. Если что будет нужно, зайдите ко мне, я заявлю в полицию, и

Она поблагодарила и сказала, что матушка Агния заступится, сходит сама к хозяину.

- Я испугалась, что такой господин так для меня стараются, - рассказывала Дарья Ивановна, - из-за девчонки-золотошвейки, да еще наш хозяин начнет позорить, а он ругатель и что подумают про меня, что такой господин вступился

Но он заставил ее взять карточку - мало л и что случится. А Страстной благовестил и звал. Она быстро пошла в рассвете. Он догнал ее и сказал, что дойдет с ней до монастыря, проводит. Она стала просить, чтобы не провожал: "Матушка Виринея нехорошо подумает, вратарщица" И тут он ее увидел: смутные, при рассвете, очертания девичьего лица, детские совсем губы, девственно нежный подбородок, молящие светлые глаза. На него повеяло с ее бледного, полудетского лица кротостью, чистотой и лаской. Он подумал: "Юная, милая какая!" Она поблагодарила его за доброту, - "так обошлись со мной" - в голосе задрожали слезы - и пошла через площадь к монастырю. Он стоял у конца бульвара, следил за ней. Рассвет вливался, розовели стены, монастыря. Было видно, как в святые ворота, под синий огонек фонарика-лампады, одиноко вошла она. Он почувствовал возвращавшуюся тоску свою.

Домой Чтобы вернуть то светлое, что почувствовал он в себе на ночном бульваре, что вдруг пропало, как только она ушла, он перешел площадь и, раздумчиво постояв, вошел в монастырские ворота.

Он узнал широкий настил из плит, - в детстве бывал тут с матерью, - занесенные снегом цветники, и с чувством неловкости и ненужности того, что делает, вошел в теплый и полутемный храм, пропитанный душно ладаном. Глубоко впереди, перед смутным иконостасом, теплилась одиноко свечка. Тонкий девичий голос скорбно вычитывал молитвы. Он прислонился к стене и озирался, не понимая, зачем он зашел сюда. И увидал е е: она горячо молилась, на коленях. Тут хорошо запели, - словно пел один нежный, хрустальный голос: пел такое знакомое, забытое - когда-то и он пел это, в церковном хоре, у Сретенья: "Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный и одежды не имам, да вниду в онь" Он слушал, не без волнения, как повторили слова, мысленно пропел сам: "Просвети одеяние души моея, Светодавче" Рассеянно перекрестился, думая: "А хорошо, очень хорошо", - и под зоркими взглядами монахинь вышел на свежий воздух.

Так, в темную мартовскую ночь, на Тверском бульваре, где поздней порой сталкиваются обычно ищущие невысоких приключений, скрестились пути двух жизней: инженера-механика Виктора Алексеевича Вейденгаммера, 32 лет, и золотошвейки Дарьи Ивановны Королевой, 17 лет. Случилось это в ночь на Великий Понедельник.

III ИСКУШЕНИЕ