Гу-саль-чика ма-а: а-а-ма-а купи-ии!..

"Нравится жемчужине?" - спросил он Дариньку. Она не ответила и отодвинулась. Он не унялся и стал пояснять, что это не про гусарчика - он нравится-то, а про "невинный лепет". Пожилая цыганка спросила князя: "Что ты, князинька, золото мое, такой что-то невеселый?" Барон крикнул: "Не в ладах с любовью у Димочки!" - и завертелся волчком, все даже ахнули - до чего живой. Он был круглый и низенький, совсем лысый, только осталось на височках колечками, будто седые рожки, - "как у силена", - так говорил Вагаев. Барон вдруг вспомнил: а где же Глашенька? В Киеве, вышла за богача, выкупил из табора за сто тысяч. Барон сказал: "Дешево за такую птичку, я дал бы двести". Пожилой цыган засверкал зубами, тряхнул гитарой и приказал Любаше: "Любимую!" Любаша встала перед бароном, совсем склонилась смуглым лицом к нему и, изогнувшись в неге, дразня его, пропела:

Па-дари мне, молодец,

Красные сапожки!

Раз-зорю тебя вконец

На одни сэр-режкн!..

Получив сотенный, она небрежно сунула его за корсаж, подошла к Дариньке, заглянула в глаза и сказала раздумчиво, любуясь: "Ах, красавица где родилась такая! давай, светленькая, выпьем слезы цыганской!"

Красный кабинет с пылающим камином, атласные диваны, картины веселого соблазна - ходило и качалось. Разгорячившиеся цыгане гейкали, гортанно гремели "крамбамбули". Вагаев поманил Любашу, сунул ей за корсаж бумажку и попросил спеть еще "Скажи, зачем". Она мотнула сережками: "И что тебе, радость-князинька, сердце томить" - взяла гитару и спела не так, как всем, а как, бывало тому певала, "кого любила, да в сердце схоронила":

Скажи, зачэм тэбя я встрэтыл?

"Не пора ли, четвертый час?" - спросил Виктор Алексеевич Дариньку. Она томно-устало улыбнулась и поднялась. Барон заполошился: "Нет, в Молдавию, там знаменитая гадалка Мироновна, князь Долгоруков ездил!" Ну, в "Молдавию", по дороге. Когда проходили залой, повеселевший "боярский хор" пустил разгонную - "Сарафанчик". Певица, в сбившемся набекрень кокошнике, показывала разорванный сарафан и притворно-растерянно тянула:

Я играла, как дитя,

И в светлицу, до рассвета,

Возвращалась, только где-то

Разорвала не шутя

Сара-фанчик расстеган-чик

Метель не утихала, снег продолжал валить. В Грузинах еще светился цыганский трактир "Молдавия". Пахло мясными щами, всем захотелось есть. Выпили водки, послали за гадалкой, Вагаев ходил - насвистывал. Спросил Виктора Алексеевича: "Сегодня, курьерским так?" Пришла Мироновна, старая безобразная цыганка, раскинула затрепанные карты, особенные, гадальные: за туза был толстый зеленый дьявол, с лиловым язычищем, прыгали чертенята, и бесовки, и всякие странные фигурки. Барону выгадалась "тяжелая дорога", Виктору Алексеевичу - "путаные заботы, тяжелая болезнь". Вагаев сказал Дариньке, в сторонке: "Бледная вы какая, утомились" Она вздохнула. "Во мне так и останется, навсегда - продолжал он взволнованно, - как вы т о г д а, у монастыря, сказали Дима случайно вышло, но как ласково вы сказали!" Она повторила без выражения, устало: "Случайно вышло". Теперь гусару Вагаеву нагадалась "далекая дорога, а назад и дороги нет". Даринька гадать не стала, как ни просил барон. Старуха все-таки стала раскладывать. Даринька крикнула: "Не хочу!" Вагаев смахнул карты, бросил цыганке деньги, и пошли, - "чушь какая!". Прощаться еще рано, на Старую Басманную, кофе пить! Барон упрашивал, даже умолял, просил Дариньку: "Все зависит от вашей воли!" Пришлось исполнить его каприз, заехать "на четверть часика".

Темный дом осветился, забегали лакеи. Барон преобразился, светски-предупредительно водил Дариньку по залам и гостиным с мраморами в углах, показал "венецианские зеркала, в которых женщины еще больше хорошеют", картинную галерею, библиотеку и привел в зимний сад, под высокие стекла - "на песочек". Даринька двигалась как во сне. Подали в сад коньяк и кофе.

Посещение это оставило след тяжелый.

- Произошло не "явление дьявола", конечно, - рассказывал Виктор Алексеевич, - а некая "аберрация". Гадалкины карты с этими Даринька говорила, что она вся дрожала у гадалки. Когда мы пили кофе под пальмами - надо сказать, что сквозь листья светила лампа, - Даринька странно вскрикнула, выбросила перед собой руки, словно оборонялась, и вдруг упала. Случился глубокий обморок. Все растерялись. Дома она успокоилась, перестала дрожать, помолилась у себя и рассказала мне, что видела страшное: барон предстал перед ней в виде зеленого дьявола, как на гадалкиных картах, скалился, показывал фиолетовый язык и смотрел на нее такими ужасными глазами, что у нее не хватило сил. Она была твердо уверена, что сам дьявол явился ей, "угрожал". Во всяком случае, это было "знамение". Случившееся с бароном после косвенно это подтвердило.

Даринька спала долго, крепко. Виктор Алексеевич все приготовил для отъезда. Метель не переставала. Снегу навалило столько, что когда воротились они перед рассветом, Карп не скоро мог откопать калитку, а крылечко было завалено сугробом до карниза.

Шел шестой час, и Виктор Алексеевич решился разбудить Дариньку: поезд отходил в половине девятого, Она проснулась разбитая, ужаснулась, что он сейчас уедет, и заявила, что непременно поедет провожать.