Вагаев старательно растирал снег, позванивая шлоркой. Быстро взглянул на Дариньку и сказал с горечью:

"Вы з н а е т е, что я хочу сказать Я провинился перед собой опоздал вас встретить, встретил вас слишком поздно в жизни - и наказан!.."

Даринька взволнованно смотрела, как Вагаев отстегнул пуговку ее перчатки, не спеша отвернул повыше кисти, как на бегах недавно, и поцеловал под ладонь, нежно и продолжительно. И не отняла руки.

"Одну секунду - сказал Вагаев, видя, что она заторопилась, - я вернусь через два дня разрешите перед Петербургом заехать к вам, какие-нибудь поручения Позволите?.."

Она безвольно сказала "да". Вагаев взял другую ее руку, так же неторопливо отстегнул пуговку и, нежно смотря в глаза, поцеловал под ладонь, и выше.

"Вот и Огарок н а ш - сказал он на подходившего рысака. - Вы помните?.."

Она кивнула молча. Он повторил, что заедет через два дня, еще поцеловал и ту, и другую руку, шагнул в низкие саночки и послал ей воздушный поцелуй.

Даринька не молилась в эту ночь. Не раздеваясь, она пролежала до рассвета в оцепенении, в видениях сна и яви, сладких и истомляющих.

XIX МЕТАНИЕ

Даринька не могла простить себе, что в те безумные дни она совсем забыла о Викторе Алексеевиче- "словно его и не было". И еще мучило ее: все ли она ему сказала. Она сама не знала, что действительно было с ней и что ей только "привиделось", Как она сама говорила, она "металась" от яви в сны. В "голубых письмах" Вагаева из Петербурга были какие-то намеки, он называл ее "самой близкой ему из женщин, кого он знал", даже "вечной женой, отныне ему данной", и эти намеки мучили Виктора Алексеевича. Даринька не могла объяснить ему и только страдальчески глядела "вовнутрь себя", словно старалась вспомнить.

- Она не умела лгать, - рассказывал Виктор Алексеевич, - Так все переплелось в те дни, столько всего случилось, столько было и лжи, и клеветы, что не только ей, юной, склонной к "мечтаниям", - ей тогда и девятнадцати еще не было! - а и мне, трезвому реалисту, нелегко было разобраться. Осталось во мне, что какие-то с и л ы играли нами, громоздили на нас "случайности" и путали нами нас же. Только много спусти познал я, что по определенному плану и замыслу разыгрывалась с нами как бы "божественная комедия", дух возвышающая, ведущая нас к духу Истины творилась муками и страстями, и темные силы были п о п у щ е н ы в игру ту.

В "записке к ближним" Дарьи Ивановны есть такие, наводящие на раздумье, строки:

"Что содеяно было мной, и в чем я духовно согрешила? Когда явлено было знамение и я замкнулась в детской, он вынужден был уйти, и мы не встречались больше до последней, прощальной встречи. Почему же он еще в московском письме писал: Вы знаете, что отныне вы мне жена?! Я никогда не была его, это он написал в безумии. Во сне мне или ему во сне? Не помню, никогда я ему не обещалась. Господи, пред Тобой все жаление мое, и воздыхание мое от Тебя не утаися".

По рассказу Дариньки. по ее покаянию перед Виктором Алексеевичем, можно восстановить довольно точно, что было в эти "дьявольские дни". как называл их тогда Виктор Алексеевич, - "сам весь в грязи".