После прогулки Даринька уснула. Проснулась поздно: кукушка прокуковала 9. Пришла просвирня, посидеть: одной-то скучно, а сегодня Васильев вечер. Даринька смутилась: Василия Великого?! Забыла, проспала. Всенощная отошла. Просвирня утешала: Господь простит. Рассказывала, как хорошо жила, дьякон когда был жив. Новый год встречали с щиколадом, пастилы, орехов всяких и гадали, воск лили. Так, шутили. А выходило. За год до смерти вылился крестик дьякону, истинный Господь. Даринька достала воску, стали лить. Дариньке - поле вылилось, живая ровень, - ни-чего. Просвирке - будто бугорок могилка? Девчонке - розги. Просвирня пригубила мадерцы, стала вспоминать стишки, - бабушка еще ее певала:

В час разлуки пастушок,

Слезный взор склоня в поток,

Говорил своей любезной:

"Нет, тому не быть,

Нет, не будешь ты моя,

Ты богата - беден я.

Нет, тому не быть".

Даринька пошла с девчонкой проводить просвирню. Над головой, в радужно-мутном круге, высоко, стоял зеленоватый месяц - как яблочко. Зеленой искрой отблескивали хладные сугробы. Просвирня говорила: "Слушать надо: где собачка взлает - туда и выдадут, гадали так". Кому же слушать? Послушали: ни одной-то собачки, тихо, глухо. Ни души по переулку, не у кого и спросить про имя. А кому спрашивать?

Вернулись. Заглянули в оконце дворницкой. Сидел при лампочке-коптилке Карп, читал Писание, водил по старой книге пальцем. Висели седыми кольцами густые его лохмы, железных очков не видно. Дариньке вспомнилось-вздохнулось: прошлой зимой сидела она в келье матушки Агнии, читала ей "житие Василия Великого", а матушка дремала. Спокойно было на душе и светло Ничего-то не знала, не видела, - была укрыта. Щемило сердце: куда пойти, кому сказать? Метнулось в мыслях:.Карпу сказать? Праведный он, хороший. И побоялась, устыдилась: строгий, все знает, видит. Да что сказать-то?..

Карп поглядел из-под очков к оконцу, - снег хрустит Перекрестился, дохнул на лампочку - упала тьма.

XX ДЬЯВОЛЬСКОЕ ПОСПЕШЕНИЕ

Новый год начался для Дариньки душевной смутой: отчаянием и "злыми чувствами". Накануне, ночью, она сладко себя томила, перечитывая из "Онегина" особенно пленившие страницы, которые она заложила бумажками, чтобы не потерять, и это чтение вызывало теперь в и д е н и я. Татьяна была она сама, тайно влюбленная, отданная судьбой другому: а он был Дима, "гусарчик" - так называла в мечтах его, - великий грешник и обольститель, но добрый, милый, чудесный Дима, - "благодать Божия на нем. Преподобный укрыл его". И она вновь читала и плакала:

То в высшем суждено совете