Ящик от часовщика оказался органчиком. Это была лакированная черная шкатулка, где под стеклом был медный колючий вал и стальная блестящая гребенка. Даринька поняла, что это "сюрприз" от Виктора Алексеевича. На днях были они у Мозера, покупали дамские часики в эмали, на длинной цепочке с передвижкой, которые прикалывались на грудь, и Дариньке понравился музыкальный ящик, игравший "Лучинушку" и "Коль славен". Виктор Алексеевич пошептался с хозяином, и она поняла, что готовится ей сюрприз. Она подняла крышку, увидела блестящий вал, услыхала машинный запах, - не было от сюрприза радости. И вдруг вспыхнуло раздражение, вдруг постигла, что дама от барона что-то ужасное сказала: не та изменила - Даринька разумела жену, - а э т о т - подумала так о Викторе Алексеевиче, - с горничной б ы л о у него, а т а прогнала его! Потому-то и не пускают к нему детей, и все, что он рассказывал ей, - ложь и ложь. Даринька вспомнила, как вчера усмехнулась дама от барона: "И в Петербурге тоже не скучают". Про него это говорила - "не скучают", и - "мужчины все на одну колодку, верьте им!.."

- Это открылось вдруг, - рассказывал Виктор Алексеевич, - хотя она это знала еще вчера, до того она была вся во власти "чудесных чар", сак она после говорила. Это раздражение и даже "озлобление", как гисала она в "записке к ближним", она объясняла - и это несомненно, так и было, - таившимся в ней сознанием, что грешит, и желанием как-нибудь оправдать себя, перед собой же. И все это еще более путало и заплетало все то больное и лживое, что пошло от нашего нет, не от нашего, а моего греха. Мой грех искупался ею, самые страшные испытания назначены были ей. Во имя чего? Я мучился этим и только впоследствии познал.

Музыкальный ящик с к а з а л Дариньке, что Виктор Алексеевич обманул и продолжает ее обманывать. Он в Петербурге "не скучает", а чтобы жа не думала об этом и тоже не скучала, купил ей "музыку". В ней поднялась обида и "почти ненависть", чувство, раньше ей незнакомое. Виктор Алексеевич представился ей таким же грязным, как бывший хозяин Канителев, от которого она убежала на бульвар в памятную мартовскую ночь.

И вот, э т о т, образованный инженер, пожалевший ее в ту ночь, т а к обманул ее! Воспользовался ее беспамятством, когда, обезумевши от горя, прибежала она к нему на заре, когда матушка Агния лежала еще не остывшая, и, ж а л е я, обманул ее, взял из монастыря. Все представилось как обман, как яма, в которую ее столкнули. Вспомнила про кольцо, когда лежала, слабая от болезни, глядела через кофточку, и как он взял ее руку и надел ей кольцо на палец.

Все ложь и ложь. И все обещания развода - обман и отговорки. Вспомнила веселые его рассказцы о покойном Алеше, - "на каждой тумбочке по жене!" - о шутливом признании, что и он "женолюб немножко", вспомнила, как "раскрыл" ее, бесстыдно любовался и называл "африканкой", кощунствовал, сравнивал с преподобной, спасавшейся в Пустыней укрывавшей волосами наготу свою. Она захлопнула музыкальный ящик и увидела в зеркале мертвенно бледное лицо, ч у ж о е, и гневные, незнакомые глаза.

Пошла в спальню, встала перед Казанской, сложила в немой мольбе ладони и с болью вспомнила, как благословляла ее покойная матушка Агния, как тайком пронесла она эту икону из обители, обманула матушку Виринею-прозорливую и как подхватили ее на лихача. Ушла из Святой обители и стала любовницей, содержанкой, "прелестницей" так все и называют - и надо еще "удерживать", - говорила вчера та дама, от барона, "Вы-то его удержите!" А если не удержит, возьмет другую. Что бы матушка Агния сказала!.. Но стало страшно, и она отошла от образа. Увидала голубой шарфик на постели, припала к нему, но тут позвала старушка: "Барыня, письмо вам".

Письмо было от Виктора Алексеевича. Он поздравлял с Новым годом, целовал миллионы раз, до последнего ноготка на ножке, спрашивал, довольна ли сюрпризом, говорил о тоске "без моей святой девочки" - какой ужас! - что, "как и ожидал", экспертиза его модели отсрочена на после Крещения, хотел уехать, но задержала техническая комиссия Просил не скучать, больше кушать, не скупиться и покупать "любимые тянучки" - "хочу, чтобы ты была у меня толстушка" - Дариньку передернуло, - и ни словом не обмолвился о хлопотах с разводом, как обещал. Спрашивал, не навещает ли ее Вагайчик. Этот его "маневр - Даринька этого слова не поняла - меня смущает, очень меня тревожит, что он обманул меня, остался в Москве, Все шуточки этого беспутного Дон-Жуана мне известны - Даринька не знала, кто такой Дон-Жуан, - и боюсь - тут было зачеркнуто, - не смущает ли он чистое твое сердечко? Я знаю, ты у меня святая, вся чистая но лучше не принимай его, вели нашей бабке сказать, что ты уехала к тетке, что ли"

- Письмо было искреннее - рассказывал Виктор Алексеевич, - я действительно беспокоился, отправил письмо с кондуктором, чтобы тот немедленно по приезде в Москву сам доставил и в то же время - это я отлично помню, - в самый тот день я познакомился на вечеринке у бывшего начальника с одной дамой, и мы условились встретиться на маскараде. Раздражение Дариньки я объясняю еще ее предчувствием той "грязи", которая меня хлестнула.

Письмо было длинное, с уверениями в вечной любви и с такими словечками, что Даринька краснела. В конце он спрашивал, не хочет ли она приехать, - "но меня так теребят, что тебе пришлось бы скучать".

Письмо еще больше ее расстроило. Ей казалось, что он не хочет, чтобы она приехала. Но ей не пришлось раздумывать: подали депешу от Вагаева. Вагаев желал большого-большого счастья, и сообщал, что пробудет еще три дня: "Дядюшка неожиданно попросил проехать в харьковские имения, и это для меня казнь, не гневайтесь за признание, но без вас я не в силах жить, помолитесь за меня, святая!" Даринька закрыла лицо руками. Душевное напряжение разрешилось слезами. Она плакала в серую бумажку, прижимала ее к губам.

В парадном позвонили. Посыльный принес с Петровки корзину ландышей. Когда откутали, пахнуло весенним ароматом. Старушка с девочкой наахались и ушли. На карточке от магазина было отменно выписано: "От господина ротмистра, его сиятельства князя Д. П. Вагаева, по срочному заказу из Полтавы". Даринька склонилась к ландышам, стала перед ними на колени, обняла их нежно, гляделась в снежные их сережки, вдыхала их, чуть прикасаясь поцелуем. Они шуршали. Свежий, телесный запах, проникающий холодком до сердца, кружил ей голову. Она прижала к себе корзину и окунула лицо в шуршащие свежестью сережки.

- Она признавалась мне, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что никогда она так не чувствовала дурманного аромата ландышей. Она как бы пьянела.

В "записке к ближним" Дарья Ивановна отметила тот случай:

"Какая радость - чистые цветы Божии и что они со мной сделали! Я безумствовала, забыла все. Без Бога самое невинное грозит нам. Те ландыши я приняла не светлой радостью, а озлоблением телесным и отдалась во власть похоти. В том дурмане я, ничего не сознавая, как бы разъята, и со мной делали, что хотели".