Она надумала было сходить к вечерне, чтобы спастись от мыслей, а после зайти к Марфе Никитишне, пробыть вечерок у нее, - думала попросить добрую просвирню, не проедет ли с ней к Троице-Сергию поговеть и благословиться у батюшки Варнавы, уже и тогда почитавшегося "старцем" и прозорливцем: она о нем слыхала в монастыре, как устроил он где-то в лесном краю светоносную Иверско-Выксунскую обитель "для сиротливых дочек", - как вдруг позвонили на парадном. Девочка кинулась отпирать, но это были не поздравители, а: "По важному очень делу". Явился неприятный господин, неряшливо одетый, в синих очках, рыжий и с портфелем. Увидав портфель, Даринька испугалась, а девочка шепнула: "Водкой, барыня, от него несет!.." Господин назвался - "поверенный пo делам законной супруги господина инженера!" - и попросил выслушать его, "подарить не больше пяти минут-с!". Даринька очень взволновалась, растерялась, даже не предложила сесть. Но господин сам уселся в кресло, порылся в портфеле, поглядел в какие-то бумаги и раздумчиво помычал. В чем дело! А вот в чем дело. Ну, да это он отлично знает, что господин инженер сейчас пребывает в Петербурге, но это совсем не важно, а дело в том - "кстати, может быть, вам будет интересно узнать, что и законная его супруга сейчас тоже в Петербурге?.." - а дело в том, что он, поверенный по делам супруги, желал бы нащупать, так сказать, почву на тот вероятный случай, ежели состоится примирение супругов для продолжения совместной жизни - какой бы суммочкой "презренного металла" она, Дарья Ивановна..- господин вытащил из портфеля измятую бумажку и наставительно прочитал: "Дарья Ивановна Королева, девица из цеховых и золотошвейка, бывшая послушница Страстного монастыря" - почла бы себя удовольствованной?..

И тут случилось

- Случилось, то, чего я никак не мог ожидать от Дариньки! - рассазывал Виктор Алексеевич. - Всегда кроткая, робкая, н е з е м н а я она крикнула - "вне себя, будто меня пронзили!" - так она мне поведала, - крикнула властно, и даже топнула: "Вон пошли!" - и выбежала в слезах из залы. Старушка рассказывала, что Даринька стукнула по столу кулачком и очень разгневалась: "Стала совсем такая, как строгая барыня бывает". Сказалась-таки в ней бурная, по отцу, кровь предков, горячих, властных. В этом крике и жесте излилось не только ее возмущение "подлостью", - уехал, дескать, обманно в Петербург, обласкал письмом, а сам в то же время снюхивался с прежней своей, "законной", и хочет откупиться! нет, тут и другое было. Даринька почувствовала, как она говорила потом, "в р а ж е с к о е что-то невыразимо гадкое" - и ополчилась страстно и бессознательно. И сердце ее не обмануло. Барон? Во все эти грязные мелочишки, он, конечно, не вмешивался, предоставляя стряпню мастерам сих дел, а ожидал готовенького, как он называл - "десерта". Да и собой уже не владел. В те дни у него определенно проявились "мозговые явления".

Даринька прибежала в спальню и хотела изорвать все, "все поганые эти тряпки, которыми ей платили". Но ее удержало, что это все - чужое. Она упала перед Казанской и исступленно "почтк кричала": "Пречистая, вразуми!., спаси!.." Увидала голубой шарфик Вагаева и стала осыпать "безумными поцелуями, как самое дорогое, что осталось", - призналась она Виктору Алексеевичу, повторяя в безумии: "Теперь все равно, пусть что хочешь со мной, все пусть, пусть!.." Чувствуя, что спасение только в н е м, она побежала в залу, припала к ландышам, с самого утра ее томившим, и стала страстно их целовать, призывая в безумии: "Скорей же!.. скорей!.." - прижимая к груди корзинку. Видевшая это девочка перепугалась и позвала старушку: "бабушка, опять барыня упадет, цветочки головкой мнет!" - но тут позвонили в парадном. Даринька кинулась к окошку. Синие сумерки густились: смутно темнелись лошади, кто-то стучал каблуками на крылечке. Кинувшаяся отпирать девочка крикнула на ходу: "Никак давешняя опять франтиха!"

"Тетя Паня" принесла с собой морозный воздух и шумную веселость. Ночь какая! в инее все, волшебное, и луна на тройке теперь чудесно! В цирк сначала, а после к "Яру" - звезды какие на снегу, как бриллианты!.. "Душка моя чудесная!" - напевала она, целуя и кусая Дариньку. Сбросив меха, она оказалась в бархатном черном платье, в кораллах на полной шее, в бархотках выше локтя, с алыми бабочками на них, с шелковой алой розой у височка. Поплясала у зеркала, прищелкнула, - ничего бабенка? - упала в кресла, кинула лихо шлейф, передернула голыми плечами: "Такого чего-нибудь, что-то я прозябла! - и привлекла к себе Дариньку. - Это еще что? глазки опять нареваны?!"

Даринька бурно разрыдалась.

Они удалились в спальню. Все "тетя Паня" понимала, - разобрала все по волосочку.

Только самый последний подлец так может. Обмануть девочку, такую, отнять у Господа, поиграть, развратить и кинуть так подло откупаться - неслыханно! Что такое?.. Нет выхода!.. Всегда найдется. И нечего реветь, а смеюсь-веселюсь, никого я не боюсь окромя Господа! Да как это так, некуда уйти! Первый миллионер жениться хочет, а она - некуда уйти! Да в него все институтки влюбляются, на шею вешаются, за конфетки даже. А присватайся - маменьки передерутся. С подлецом жить можно, а Игуменья твоя, баронша прогорелая, не сказывала, небось, черничкам, какая была Ева как яблочки ела. Теперь, губожуйка, молитвами утирается. Глупенькая, слезками изошла. Не Димочку ли жалко? Мальчик славный а разве помешает? С такими-то миллионами и на Димку хватит! И люби, кто мешает! А сколько добра наделаешь, сколько сироток приголубишь, носики им утрешь. Вместе и будете а старичок на вас радоваться будет.

"Тети Паня" ласкала, прижимала, одуряла дурманными духами.

Тряпками поманили - и швырнули. А тут не тряпки, а все подай! Плюнуть в глаза "законным", миллионами помахать, - сами приползут, а тут и плюнуть. А куда пойдешь, в прислуги? с такой-то мордочкой? На то же и выйдет, да за пятак. В монасты-ырь?.. Губожуйка, небось, все монастыри оповестила, какая девочка прыткая, через стенку перемахнула. "Да не убивайся, глупенькая, пригожая моя любимая моя будешь, маленькая, глазастенькая Да ты погоди, послушай Покатим в цирк, ученых слонов посмотрим, как красавчики через голову летают барон встретит-затрепыхается, а там и ко мне, ужинать"

"Тетя Паня" все картинки разрисовала Дариньке. До свадьбы пока на шикарной квартире поживет, с коврами, с лестницами, с богинями, шик какой! А там и во дворец переедет, к законному супругу, будет князей-генералов принимать. А скучно станет, прикатит из Питера Димочка, сейчас - "Тетя Паня", хочу розовый будуарчик Димочке показать! - для красоток всегда открыто.

Она проболтала больше часу, выпила коньяку, заставила, и Дариньку пригубить и приказала быть готовой к восьми часам. Выбрала из "тряпья" что поприличней; из бельишка - потоньше, с прошивочками, - "и дрянь же!" - из платьишек - "голубенькую принцессу", в которой была Даринька и театре, "сразу барошку одурила". Велела причесаться, перекрестила и простилась до вечера.

Даринька осталась в темной спальне. Шептала бессильно, безнадежно, - "Ма-тушка". Призывала матушку Агнию. И вдруг до холодного ужаса постигла, что нет ей выхода. Сжалась и затряслась бессильно, как трясутся запуганные дети. Дрожа губами, призывая зажатым плачем: "Ма-атушка!.." - втиснулась в уголок дивана - и вот, вышла из темноты матушка Агния, ж и в а я, - "ликом одним явилась".

Люди точного знания назовут это галлюцинацией, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Даринька называла это "явлением". Подвижники знают множество таких "явлений", во все времена и у всех народов. Наше подвижничество богато этим даром или б л а г о д а т ь ю. Факт "явлений" бесспорен, объяснения его различны. Но вот что я вам скажу: в нашей жизни "явлений" таких было четыре. И все - перед переломом жизни. Эти "явления" в ы з ы в а л и с ь страстным душевным криком, высоким душевным напряжением, о т т у д а, из-за нашего предела. У Дариньки приходили на вскрик сердца, когда казалось, что молитва уже бессильна.