гораздо более острой, чем это было в старом мире.

Универсальнее она стала потому, что возможность

встречи между людьми, которые, скажем, до первой

мировой войны никогда и не мечтали бы

встретиться, стала или легкой, или случайной, но,

во всяком случае, постоянным явлением. И с другой

стороны, встреча стала гораздо более острой,

потому что тогда люди были разные по

национальности, по языку, но такой разобщенности

(и такой общности), как теперь, не было. Не было

разделения на непримиримые и сталкивающиеся

идеологии, которое появилось уже после первой

войны. И вместе с тем не было того сознания всечеловечества,

которое постепенно нарастает везде, на всех

континентах, и ощущается на каждом шагу, особенно

среди молодежи; молодые люди на Западе все больше

и больше сознают, ощущают себя не членами

обособленных этнических или государственных

групп, а просто людьми, и тот мир, который они

сейчас хотят строить, это мир человеческий, а

не национальный, или классовый, или

принадлежащий той или иной культуре. И вот в

связи со всеми этими переживаниями тема встречи

всплыла по-новому в сознании очень многих, а

когда всплывает какая-нибудь тема, то все, что

видишь, все, что читаешь, видишь и читаешь в ее

свете; и сейчас большое внимание уделяется

именно теме и проблеме встречи, как она

раскрывается в Евангелии.

Если вы отрешитесь от

обычного чтения Евангелия и прочтете его новыми

глазами, посмотрите, как оно построено, то вы

увидите, что, кроме встреч, в Евангелии вообще

ничего нет. Каждый рассказ – это встреча. Это

встреча Христа с апостолами, апостолов с

какими-то людьми, каких-то людей со Христом,

каких-то людей в присутствии Христа, каких-то

людей вне Христа, помимо Христа, против Христа и

т.д. Вся евангельская повесть построена именно

так. Это конкретные, живые встречи; каждая из них

имеет универсальное значение в том. смысле, что,

конечно, встреч было в тысячу раз больше, но