толпа: этого человека влекли. Его одели в

шутовскую одежду, сбрили волосы с полголовы, он

был весь покрыт помоями, на нем были следы ударов,

и он шел, окруженный толпой, по тем улицам, где

занимался предательствами. Этот человек был безусловно

плох, безусловно преступен; какой-то суд над ним и

суждение о нем были справедливы. Через некоторое

время я оказался в метро и ждал, пока придет

поезд; и вдруг мне стало совершенно ясно, что

именно так какие-то люди видели Христа, когда Его

вели на распятие...

Мы видим во Христе

Божественного мученика, но тысячи людей видели в

Нем другое. По их мнению, этот человек возмущал

народ, был политической опасностью, потому что

из-за него римляне могли прийти, занять всю

страну и взять все в свои руки, оккупировать ее;

он был смутьян и в области веры, проповедовал

кощунственный образ Бога; он был взят, его судили,

его – как, вероятно, и теперь – били и наконец

осудили на смерть. Точно та же самая картина,

никакой разницы. Разница начинается там, где

появляется наша вера во Христа и где мы видим Его

новыми глазами. Но просто глазами можно было

видеть тогда, в Иерусалиме, – битого, измученного

человека, идущего под конвоем, с кнутами на казнь,

которую Он заслужил.

Тут совершается встреча

совершенно другого рода: встреча человека с

человеком, но в свете Христа или под сенью креста.

Такого человека христианин не может просто

воспринять как преступника, который идет к

заслуженной казни. Потому что он как бы

проектируется на фон другого человека по имени

Иисус из Назарета, о Котором думали точь-в-точь то

же самое, к Которому отнеслись так же, Который

тоже умер. И тут поднимается вопрос о том, как мы

можем в свете этого судить о человеке и судить

человека... На разных планах – разно; об этом я

сейчас говорить не хочу, но это видение

обезображенного человека, это видение страдания отвратительного

мы должны тоже воспринять как встречу.