Часто мы можем их описать, но только внешность; мы

воспринимаем физическую оболочку – и только; мы

ею часто дорожим – и только. А того, чем светится

человек, мы даже не замечаем; мы смотрим на лампу

и расцениваем ее материал и работу, которую в нее

вложил художник, а то, что она светится, нам почти

что даже неинтересно, или что она темная, мы не

замечаем.

И вот первое: надо в себе

развить способность каждого человека, кого

встречаешь, – встретить, каждого человека увидеть,

каждого человека услышать и, кроме того,

признать, что он имеет право на существование; и

это бывает опять-таки очень редко. Большей частью

мы относимся друг к другу, к тем, кто нас окружает,

как к обстоятельствам нашей собственной жизни.

Мы – в центре, и вокруг нас движутся – или не

движутся – явления; предметы не движутся, а звери

и люди движутся – вот часто и вся разница. Мы

знаем, что такой-то человек нам пригоден, а

такой-то непригоден, от такого-то бывают

неприятности, а от такого-то их не бывает; если

хочется получить тепло или дружбу, я к этому

пойду, так же как я иду к печке, чтобы согреться,

или в булочную за хлебом, – и все, и ничего

другого. Таково, я бы сказал, постоянное

отношение каждого из нас к какому-то числу людей.

Значит, объективного существования мы за ними не

признаем. Мы бываем по отношению к ним милостивы,

милосердны, дружелюбны – все это в лучшем случае,

конечно. Но что это значит? Это значит, что той челяди,

которая вокруг нас, мы уделяем сколько-то

внимания: как мы натираем воском шкафы или столы,

так мы при случае можем одарить кого-нибудь

улыбкой или добрым словом. Если у нас есть

какое-то постоянство в этом, нас даже могут

счесть за хороших друзей, – и все равно не было

дружбы, потому что дело не в том, как мы

обращаемся с предметами вокруг нас, а в том,

что это не предметы, а люди, и каждый из этих

людей имеет право быть самим собой, а не только

частью моей жизни. И этому учиться надо. Это