свету за этим окном, чтобы мы начали улавливать

нечто живое и прекрасное, нечто значительное для

нас, – потому что красота всегда значительна.

Посмотрим теперь внимательно на это окно. Оно

может изображать какое-нибудь событие Ветхого

или Нового Завета: Преображение ли, Вход ли

Господень в Иерусалим, гору Синайскую, всё равно

что. Это уже нам что-то говорит о Боге. Это

мировоззрение в линиях, в рисунке, но оно

делается тем, что князь Евгений Трубецкой в своей

книге об иконах называл “умозрением в красках”

„только потому, что солнечный свет способен дать

жизнь каждому стеклышку. Я не напрасно тут говорю

об иконе, потому что в иконе дано гораздо больше,

чем только линии и краски. Икона – явление

будущего века, Царства Божия, пришедшего в силе

уже на земле, и которое изнутри, сияя, открывает

нам тайну и неба и земли, и богоприемности земли,

и близости Бога к нам.

Когда мы вглядываемся в

это окно, кроме сюжета, кроме рассказа, который

являет нам эта сцена, мы начинаем постигать

богатство красок, красоту горнего мира,

являющуюся в нашем дольнем мире, потому что свет

горний изливается через вещество этого мира. И

тогда получается то, о чем я говорил раньше: свет

являет нам не только себя в преломлении через эти

стеклышки, – он нам являет подлинную красоту,

потенциальность, то есть все возможности красоты

и озаренности небом нашего земного вещества.

Тут получается двоякое

откровение: о Боге и о нас, о небе и о земле, о

времени и о вечности. И тут мы видим, как они тесно

переплетены, как они нераздельны друг от друга,

потому что всё покоится в творческом Божием

слове, вызвавшем всё из небытия, но не как мертвое

вещество, а как вещество и человечность,

способные к жизни вечной, способные жить в Боге,

способные вместить невместимое. Это слово не мое,

а Максима Исповедника; он говорит, что если мы

только познаем, что такое тайна Воскресения, мы

разверзнемся до предела беспредельного.