потенциальность, то есть все возможности красоты

и озаренности небом нашего земного вещества.

Тут получается двоякое

откровение: о Боге и о нас, о небе и о земле, о

времени и о вечности. И тут мы видим, как они тесно

переплетены, как они нераздельны друг от друга,

потому что всё покоится в творческом Божием

слове, вызвавшем всё из небытия, но не как мертвое

вещество, а как вещество и человечность,

способные к жизни вечной, способные жить в Боге,

способные вместить невместимое. Это слово не мое,

а Максима Исповедника; он говорит, что если мы

только познаем, что такое тайна Воскресения, мы

разверзнемся до предела беспредельного.

Таким образом, откровение

ставит нас перед целым рядом действительности.

Мы видим окно и получаем первое представление о

нем; затем мы познаём, что за этим окном свет и что

весь смысл этого окна, всё содержание красоты не

в окне, а в свете за окном. С одной стороны, нам

открыто нечто конкретное и реальное; а с другой

стороны – раскрывается тайна, потому что если,

увидев свет в его преломленности семью цветами

радуги, вы скажете: “Теперь я понял, теперь я

знаю, что такое свет, теперь я могу смотреть на

него и видеть его”, и раскроете, распахнете окно

– перед вами ничего нет. Есть непостижимый свет,

снова ставший невидимым, потому что как свет вы

его видеть не можете.

И это меня приводит к

следующему пункту: к той разнице, при неразлучном

соединении, которая существует между

реальностью в себе и нашим познанием

реальности, то есть истиной как мы ее выражаем. У

нас есть соблазн, особенно на русском языке и

особенно после определения отца Павла

Флоренского, говорить, что истина – это естина,

то есть истина это то, что есть. В какой-то

мере это правда, потому что если какое-нибудь

утверждение не соответствует вовсе тому, что

есть – это ложь, а не истина. Но опасность такого

выражения, которое так метко, и выпукло, и