стороны – раскрывается тайна, потому что если,

увидев свет в его преломленности семью цветами

радуги, вы скажете: “Теперь я понял, теперь я

знаю, что такое свет, теперь я могу смотреть на

него и видеть его”, и раскроете, распахнете окно

– перед вами ничего нет. Есть непостижимый свет,

снова ставший невидимым, потому что как свет вы

его видеть не можете.

И это меня приводит к

следующему пункту: к той разнице, при неразлучном

соединении, которая существует между

реальностью в себе и нашим познанием

реальности, то есть истиной как мы ее выражаем. У

нас есть соблазн, особенно на русском языке и

особенно после определения отца Павла

Флоренского, говорить, что истина – это естина,

то есть истина это то, что есть. В какой-то

мере это правда, потому что если какое-нибудь

утверждение не соответствует вовсе тому, что

есть – это ложь, а не истина. Но опасность такого

выражения, которое так метко, и выпукло, и

красочно, и легко запоминается (я его запомнил,

значит, каждый может запомнить) в том, что можно,

благодаря таким фразам, отождествлять то, что

есть в себе, и то, как мы его знаем и выражаем.

В этом отношении, что бы мы ни говорили о Боге, как

бы мы глубоко Его ни познавали, будь то путем

Божиего откровения, того, что Сам Бог о Себе

говорит, будь то даже путем откровения Божия во

Христе Иисусе, мы все-таки знаем отчасти и видим

отчасти, словно через тусклое стекло (1 Кор. 13, 12). Я

говорил сейчас о витраже – красочном, живом

стекле, являющем, а не отделяющем нас, но, в

сущности, это то же самое. Как вы не можете

познать свет без этого стекла, так же вы не можете

выразить словами это познание иначе, как

ограничив его. Эти мысли, конечно, не мои; я сейчас

провожу параллель между словом (будь то

богословием) и образом (будь то стеклом, иконой)

на основании одного из тропарей Великого канона

Андрея Критского, где он говорит о царе Давиде: написав

словами, словно икону, песнь (Песнь 7, троп. 6):