говорит, будь то даже путем откровения Божия во

Христе Иисусе, мы все-таки знаем отчасти и видим

отчасти, словно через тусклое стекло (1 Кор. 13, 12). Я

говорил сейчас о витраже – красочном, живом

стекле, являющем, а не отделяющем нас, но, в

сущности, это то же самое. Как вы не можете

познать свет без этого стекла, так же вы не можете

выразить словами это познание иначе, как

ограничив его. Эти мысли, конечно, не мои; я сейчас

провожу параллель между словом (будь то

богословием) и образом (будь то стеклом, иконой)

на основании одного из тропарей Великого канона

Андрея Критского, где он говорит о царе Давиде: написав

словами, словно икону, песнь (Песнь 7, троп. 6):

вот где связь между этими двумя понятиями. Когда

мы говорим о Боге, мы, в сущности, пишем словесную

икону. Эта словесная икона имеет все свойства

иконы: она и выражает, и доводит до сознания, и

оказывается как бы окном, раскрытым для нас на

вечность; и вместе с этим имеет все ограничения

иконы. Икона не есть Бог, сколько бы она ни

выражала Его; так же как и словесная истина не

есть то, о чем говорит.

Может быть, вам это

кажется сложным, но я хотел бы подчеркнуть именно

эту разницу между реальностью и ее выражением.

Есть место, кажется, у Григория Паламы, где он

говорит, что всё, что мы говорим о Боге в

соответствии с Его собственным откровением,

может являться предельной истиной для земли, но

это не есть полная истина для Бога. Это нам надо

всегда помнить, потому что большая часть

безнадежных, ожесточенных, полных ненависти

споров между верующими начинается тут: когда

человек думает, что те слова, которыми он выразил

правду, не только выражают истину, но являются

самой истиной, и что возражающий против того, что

он говорит, кощунствует, говорит против Бога,

попирает Само Лицо, о Котором идет речь. Это ведет

к расколам, к разделениям, к кровопролитиям на

основании того, что должно было бы нас соединять

в духе изумления о том, сколько мы можем знать о