выражала Его; так же как и словесная истина не

есть то, о чем говорит.

Может быть, вам это

кажется сложным, но я хотел бы подчеркнуть именно

эту разницу между реальностью и ее выражением.

Есть место, кажется, у Григория Паламы, где он

говорит, что всё, что мы говорим о Боге в

соответствии с Его собственным откровением,

может являться предельной истиной для земли, но

это не есть полная истина для Бога. Это нам надо

всегда помнить, потому что большая часть

безнадежных, ожесточенных, полных ненависти

споров между верующими начинается тут: когда

человек думает, что те слова, которыми он выразил

правду, не только выражают истину, но являются

самой истиной, и что возражающий против того, что

он говорит, кощунствует, говорит против Бога,

попирает Само Лицо, о Котором идет речь. Это ведет

к расколам, к разделениям, к кровопролитиям на

основании того, что должно было бы нас соединять

в духе изумления о том, сколько мы можем знать о

Боге, и глубочайшего смирения перед тем, как Он

остается непостижимым.

Если бы мы больше

молились, если бы мы умели молиться немножко

больше, у нас не было бы этого затруднения. Когда

человек молится, он приходит к Богу на основании

того, что он уже о Нем познал. Но если он хочет

встретить Живого Бога, то в ту минуту, когда

он становится перед Богом, он должен стоять перед

Богом и познанным, и непостижимым одновременно;

или, вернее – им уже познанным и еще

непостигнутым. Иначе, ища перед собой в

воображении, в чувстве, в опыте того Бога,

Которого он знал до сих пор, он пройдет мимо того

Бога, Который вот сейчас ему открывается, и Его не

узнает. Он Его, может быть, даже отстранит, потому

что этот Бог может оказаться непохожим на того

Бога, к Которому он шел, Которого он ожидал,

Которого вожделевает его сердце. Это очень важно.

То же самое случается и в

нашем богословствовании. Есть какая-то грань,