встретить Живого Бога, то в ту минуту, когда

он становится перед Богом, он должен стоять перед

Богом и познанным, и непостижимым одновременно;

или, вернее – им уже познанным и еще

непостигнутым. Иначе, ища перед собой в

воображении, в чувстве, в опыте того Бога,

Которого он знал до сих пор, он пройдет мимо того

Бога, Который вот сейчас ему открывается, и Его не

узнает. Он Его, может быть, даже отстранит, потому

что этот Бог может оказаться непохожим на того

Бога, к Которому он шел, Которого он ожидал,

Которого вожделевает его сердце. Это очень важно.

То же самое случается и в

нашем богословствовании. Есть какая-то грань,

которая – предел познаваемости Бога на земле. Мы

можем этой грани не бояться, она далеко за тем

пределом, до которого мы дошли. Как бы мы ни знали

Бога, как бы мы на Него ни дивились, как бы ни

захватывало дух о том, что мы о Нем знаем, мы

всегда должны помнить, что знаем так мало и можем

знать еще так много. Поэтому мы можем

устремляться всё дальше и дальше, но знать, что

когда всё постижимое будет достигнуто, всё равно

Бог останется непостижимым, останется предметом

безмолвного, трепетного, любовного созерцания.

Если всё это так, то это

имеет для нас огромное значение не только в нашем

богословствовании, которое через это

призывается, с одной стороны, к творческой смелости,

а с другой стороны – к послушливому смирению,

то есть к способности в безмолвии вслушиваться в

то, чего не может человек сам создать. Это также

имеет значение в нашей практической жизни по

одной определенной линии, – по линии сомнения.

Я хочу об этом сказать

несколько слов, потому что сомнение – одна из

самых трагических вещей в жизни верующих. Оно

душу разбивает и иногда размывает веру там, где

совершенно нечего было вере разбиваться или

размываться. “Сомнение” по словопроизводству –

“сочетание двух мнений”, причем в слабом смысле

этого слова: того, что кажется, мнится (а не в