которая – предел познаваемости Бога на земле. Мы

можем этой грани не бояться, она далеко за тем

пределом, до которого мы дошли. Как бы мы ни знали

Бога, как бы мы на Него ни дивились, как бы ни

захватывало дух о том, что мы о Нем знаем, мы

всегда должны помнить, что знаем так мало и можем

знать еще так много. Поэтому мы можем

устремляться всё дальше и дальше, но знать, что

когда всё постижимое будет достигнуто, всё равно

Бог останется непостижимым, останется предметом

безмолвного, трепетного, любовного созерцания.

Если всё это так, то это

имеет для нас огромное значение не только в нашем

богословствовании, которое через это

призывается, с одной стороны, к творческой смелости,

а с другой стороны – к послушливому смирению,

то есть к способности в безмолвии вслушиваться в

то, чего не может человек сам создать. Это также

имеет значение в нашей практической жизни по

одной определенной линии, – по линии сомнения.

Я хочу об этом сказать

несколько слов, потому что сомнение – одна из

самых трагических вещей в жизни верующих. Оно

душу разбивает и иногда размывает веру там, где

совершенно нечего было вере разбиваться или

размываться. “Сомнение” по словопроизводству –

“сочетание двух мнений”, причем в слабом смысле

этого слова: того, что кажется, мнится (а не в

смысле сильном, в котором можно выразить

обоснованное мнение в современном употреблении

этого слова). Со-мнение – сочетание того, что кажется,

и еще другого, что тоже кажется. Это, конечно,

создает внутри души напряжение, иногда доходящее

почти до разрыва, потому что кажется что-то...

Два мнения, два полюса нашего сознания о Боге (или

за Бога, или против) или о твари (за одно или за

другое) несовместимы никаким образом. И

действительно, часто бывает, что они

несовместимы, что нельзя будет впоследствии

держаться того и другого взгляда одновременно,

но что есть нечто соединяющее их или настолько

одно оттеняющее, изменяющее, что одно попадает в