факты держать вместе, нечто вроде вруцелетия:

вот, в руке – модель, макет, схема очертаний всего

того, что я пока знаю и понимаю. Но ведь каждый из

нас понимает и знает, что факты текущего года

будут превзойдены фактами следующего года.

Я был учеником одного из

Кюри, который открыл радиоактивность и первым

занимался структурой материи. Мой профессор

физики специализировался на структуре материи

(это было 35 лет тому назад) и ясно нам объяснил,

что атом никогда не будет раздроблен, потому что

в тот момент, когда первый атом разлетится,

разлетится и вселенная, оттого что будет

выпущено в свет слишком много какой-то энергии.

Но после того как он ясно сказал, что нельзя

дробить атом, он все последующие годы изучал

вопрос, как бы его всё-таки раздробить. Человек же

любопытен: если ему суждено и взорваться на этом

деле, ему хочется всё-таки раздробить атом. И

теперь атомы разбивают, прямо как дети колют

орехи. Так вот, если бы этот человек упёрся: “А я

знаю, что атом разбить нельзя”, на него смотрели

бы сейчас просто как на из ума выжившего старика.

В том и корень дела, что в науке всякий говорит: я

знаю, что этого нельзя, – а теперь давай-ка

посмотрю, как можно... Это сомнение в

собственном мнении – подлинное сомнение. Оно

очень смелое, даже порой героическое, потому что

научные исследования могут повести очень далеко.

Я знаю, например, врача, специалиста по вопросам

судебной медицины. Он изучал вопрос о том, какой

минимум нужен, чтобы удушить человека, и проводил

испытания на себе, с помощью ассистента. Он

устроил целую систему веревок и подвесков, и

вешал себя, прибавляя гири, до момента, когда

терял сознание; тогда, конечно, ассистент должен

был его снять. Так это очень смелый подход, потому

что можно на этом деле и умереть; ассистент может

не заметить или просто подумать: “Ну и пусть

себе”...

Второе: это сомнение не

только смелое, оно систематическое, оно должно