знаю, что атом разбить нельзя”, на него смотрели

бы сейчас просто как на из ума выжившего старика.

В том и корень дела, что в науке всякий говорит: я

знаю, что этого нельзя, – а теперь давай-ка

посмотрю, как можно... Это сомнение в

собственном мнении – подлинное сомнение. Оно

очень смелое, даже порой героическое, потому что

научные исследования могут повести очень далеко.

Я знаю, например, врача, специалиста по вопросам

судебной медицины. Он изучал вопрос о том, какой

минимум нужен, чтобы удушить человека, и проводил

испытания на себе, с помощью ассистента. Он

устроил целую систему веревок и подвесков, и

вешал себя, прибавляя гири, до момента, когда

терял сознание; тогда, конечно, ассистент должен

был его снять. Так это очень смелый подход, потому

что можно на этом деле и умереть; ассистент может

не заметить или просто подумать: “Ну и пусть

себе”...

Второе: это сомнение не

только смелое, оно систематическое, оно должно

относиться ко всякой вещи, а не к тому, что “мне

не нравится”. Такое-то открытие не совпадает с

моим вчерашним мировоззрением; давай-ка

посмотрю, что можно сделать, чтобы доказать, что

это не так...

Дальше: оно должно быть

оптимистично и основано на вере, потому что

разбиваешь свое мировоззрение для того, чтобы

построить лучшее. В худшем случае – это история

евангельских амбаров, сломаю свои нынешние

амбары и построю другие (Лк. 12, 18); а в лучшем

случае это построение такого мировоззрения, в

котором человек может жить глубже, просторнее, с

более углубленным пониманием вещей, с более

углубленным пониманием человека и с бесконечно

большими творческими способностями.

Почему же верующие так

часто разбиваются о сомнения, когда ученые не

разбиваются? Потому что ученый спокойно уверен,

что если он превзойдет сегодняшнее свое

мировоззрение, завтрашнее будет истиннее,