неповторимую единицу, а не просто одного из

многих экземпляров бараньего стада.

Но в чем мы развиваемся

очень мало, это в области нашей веры. Большей

частью сомнения заключаются для человека в споре

между тем мальчиком, которым он был в восемь или

девять лет и верил детской верой, и взрослым

человеком, в которого он развился умственно.

Восьмилетний опыт религиозного мальчика

ставится под обстрел созревшего умом взрослого

человека; и мы удивляемся, что восьмилетний

мальчик в нас, где-то в сердце, не находит

умственного, интеллектуального способа разбить

того умного человека, которым стал мозг хозяина.

Это неудивительно, но это очень и обнадеживающе,

потому что если дело обстоит так, тогда сомнение

очень просто: это состояние флюса с нашей

стороны. Раздулись вроде головастиков: голова

большая, а тело вроде нитки.

И тогда весь вопрос в том,

чтобы созреть в области веры и религиозного

опыта для того, чтобы взрослый верующий начал

диалог со взрослым человеком внутри нас. Но этого

диалога бояться не надо, потому что тот ребенок

еще не созревший, еще младенец веры, может

вырасти в полную меру, если он будет слушать

своего собеседника – свой ум, и сличать

возражения этого ума со своим внутренним опытом.

Да, мы увидим, что очень часто мы – дети в вере и

нам надо стать взрослыми. Такие люди как Василий

Великий, как Григорий Палама не боялись мысли и

науки своего времени, потому что они их вместили.

Если только мы созреем духовно, то сможем начать

этот разговор с собой, – но ставьте ударение на

том, на чем оно реально есть: именно на том, что я

не нашел еще в себе того равновесия, при котором

ум и сердце сочетались воедино и могут воедино не

только о Боге думать, но и о человеке думать, о

космосе думать, о науке. Человек, который развит

наполовину, в ту или другую сторону, не пригоден

ни на земле, ни на небе; он хромает на оба колена,

как говорится.