возьмите вот что: бывает, на каникулах в деревне

идешь себе по полю быстро, бодро, живо – и никуда

не спешишь, потому что спешить некуда; а иногда видишь: человек несет

два чемодана да еще три кулька, и страшно спешит,

– а движется, как улитка. Поспешность

заключается в том, что человек хочет быть на

полвершка перед собой: не там, где он находится, а

всё время чуть впереди. И пока человек так живет,

он молиться не будет, потому что тот человек,

которого здесь нет, не может молиться, а тот,

который есть здесь, не молится. Вот и всё. Это

чрезвычайно важно, мне кажется.

Простите, я хочу сказать

об этом подробнее. Я обнаружил какое-то качество

времени в очень, в общем, удачных

обстоятельствах. Во время немецкой оккупации в

Париже я был офицером французского

Сопротивления, и меня арестовали. (Конечно, всего

что я сейчас скажу, я тогда богословски не успел

продумать, но основной опыт был основоположным

для чего-то.) Случилось это так: я вошел в метро, и

меня сцапали. В тот момент я обнаружил, что

прошлое мое ушло по двум причинам: во-первых,

потому что если меня куда-то денут, никакого

прошлого больше нет, я буду сидеть, а что было

раньше – меня определять уже не может; во-вторых,

всё, что на самом деле было, меня поведет на плаху,

и поэтому этого не должно быть, это прошлое надо

начисто отсечь и тут же выдумать такое прошлое,

которое бы пригодилось. Будущее, если вы

задумаетесь над собой, существует у нас,

поскольку мы его можем предвидеть и планировать.

Например, когда идешь в полной тьме, в темноте, –

будущего нет; идешь и ничего не ожидаешь, хотя ко

всему готов. То будущее, к которому мы постоянно

стремимся, только потому реально, что оно или

наглядно у нас перед глазами, например, уходящий

автобус, или потому что мы к нему идем: я иду

домой, я иду в кинематограф... Но если это отсечь,

если осознать: вот, меня сейчас взяли, я

совершенно не знаю, что будет; он меня может

ударить в лицо, он меня может застрелить, он меня