меня сцапали. В тот момент я обнаружил, что

прошлое мое ушло по двум причинам: во-первых,

потому что если меня куда-то денут, никакого

прошлого больше нет, я буду сидеть, а что было

раньше – меня определять уже не может; во-вторых,

всё, что на самом деле было, меня поведет на плаху,

и поэтому этого не должно быть, это прошлое надо

начисто отсечь и тут же выдумать такое прошлое,

которое бы пригодилось. Будущее, если вы

задумаетесь над собой, существует у нас,

поскольку мы его можем предвидеть и планировать.

Например, когда идешь в полной тьме, в темноте, –

будущего нет; идешь и ничего не ожидаешь, хотя ко

всему готов. То будущее, к которому мы постоянно

стремимся, только потому реально, что оно или

наглядно у нас перед глазами, например, уходящий

автобус, или потому что мы к нему идем: я иду

домой, я иду в кинематограф... Но если это отсечь,

если осознать: вот, меня сейчас взяли, я

совершенно не знаю, что будет; он меня может

ударить в лицо, он меня может застрелить, он меня

может посадить в какую-нибудь немецкую

каталажку, он может что-нибудь другое сделать, и

каждое мгновение будет так, то есть не будет

мгновения, когда я буду знать, что случится в

следующее. В таком случае, оказывается, и

будущего нет.

Мы живем, словно

настоящего нет, знаете, как бы перекатываемся из

прошлого в будущее. А настоящее – это то

мгновение, когда перекатываешься; и на деле

оказывается, что единственное реальное

мгновение – это теперь, теперь я весь тут. И

тут я понял то, что имеет в виду один из

отцов-аскетов пятого века, когда говорит: если

хочешь молиться, вернись весь под собственную

свою кожу... Мы ведь не живем под своей кожей; мы

живем тут, там, здесь. Вот подумайте о себе, когда

вы сидите за столом: глаза разбегаются, вы и в

огурцах, вы и в рыбе, вы и в квасе, вы и в том, и в

другом. Ваша личность расползлась по всему столу.

А если подумать о жизни вообще – мы не под своей