стремимся, только потому реально, что оно или

наглядно у нас перед глазами, например, уходящий

автобус, или потому что мы к нему идем: я иду

домой, я иду в кинематограф... Но если это отсечь,

если осознать: вот, меня сейчас взяли, я

совершенно не знаю, что будет; он меня может

ударить в лицо, он меня может застрелить, он меня

может посадить в какую-нибудь немецкую

каталажку, он может что-нибудь другое сделать, и

каждое мгновение будет так, то есть не будет

мгновения, когда я буду знать, что случится в

следующее. В таком случае, оказывается, и

будущего нет.

Мы живем, словно

настоящего нет, знаете, как бы перекатываемся из

прошлого в будущее. А настоящее – это то

мгновение, когда перекатываешься; и на деле

оказывается, что единственное реальное

мгновение – это теперь, теперь я весь тут. И

тут я понял то, что имеет в виду один из

отцов-аскетов пятого века, когда говорит: если

хочешь молиться, вернись весь под собственную

свою кожу... Мы ведь не живем под своей кожей; мы

живем тут, там, здесь. Вот подумайте о себе, когда

вы сидите за столом: глаза разбегаются, вы и в

огурцах, вы и в рыбе, вы и в квасе, вы и в том, и в

другом. Ваша личность расползлась по всему столу.

А если подумать о жизни вообще – мы не под своей

кожей живем, мы расползлись во все стороны

вожделениями, желаниями, дружбами, враждами,

надеждами, устремлениями – чем хотите. Я не хочу

сказать, что всё это плохо, я только хочу сказать,

что фактически под кожей остаются только

внутренние органы, но человек весь вне себя, как

выплеснутая из кадки какая-то жидкость. Так вот, вернись

под кожу: только тебя возьмут так, в метро, и

вдруг ты весь под кожей. И чувствуешь, как ты к

этой коже привык, и как она тебе нравится, и как

тебе не хочется, чтобы с ней что-нибудь нехорошее

было, – это раз. Во-вторых, чувствуешь, что в этой

коже так уютно, и что совсем не хочется из этой

кожи выйти. И еще: прошлое мгновение опасно,