Мамаша

Поднявшись на нужный этаж одного из сталинских десятиэтажных домов на Краснопресненской, Влас с силой надавил на серую кнопку звонка. За мощной железной дверью раздалась трель механического соловья. Отворила дверь худенькая женщина, лет сорока, миловидная, но с явными следами порока на лице. Десять лет заключения научили Власа видеть на лицах эти следы. "Ничего себе, красавица, - присвистнул про себя Влас, - и не брюнетка вовсе...".

- Не стесняйся, молодой человек, входи, - знакомым писклявым голосом пригласила женщина. - Ты ведь Влас? Это ты звонил по объявлению?

- Я, - ответил Влас и перешагнул порог.

В просторной прихожей царил полумрак. Кроме вешалки, там стоял маленький круглый столик и два стула. Над столом висела лампа с безвкусным бордовым абажуром, на стене - огромная фотокопия картины "Даная" в багетовой раме под бронзу.

- Садись, дружок, - развязно-игривым тоном предложила хозяйка, указывая на стул, и сама села к столу.

Влас повиновался. Будто заправская фокусница, женщина ловко извлекла из под столика фотоальбом и распахнула его.

- Выбирай. Ты каких любишь? Вот у нас Натали. А вот Леночка. Верочки сейчас нет, пропускаем, но зато посмотри, какая Анжелочка! Ты посмотри только, - говорила хозяйка листая перед носом Власа альбом с фотографиями.

Влас оттолкнул альбом и резко сказал:

- Каких я люблю, у вас нет. Слушай, подруга, что это за театр? Ты выдаешь себя в объявлении за чернобровую красавицу Василису Прекрасную, а на деле что? Посмотри на себя-то! Да еще суешь мне каких-то Анжелочек!

Влас встал и решительно направился к выходу.

- А, вот в чем дело, а-ха-ха-ха-ха, - закатилась женщина, приведя Власа в замешательство.

- Поняла, поняла, ха-ха-ха, ой не могу, - она даже прослезилась от смеха, - ты что, вчера на свет родился? Дай мне угадать: ты - поэт! Да? Или художник! - торжествовала хозяйка. - Садись, садись я тебе все объясню. Будет тебе и Василиса Прекрасная.

Влас нехотя вернулся к столу.

- Слушай, поэт. Я - мамаша. Повторяю, ма-ма-ша! Я не Василиса. А Василиса у нас и впрямь есть. Только, кроме нее, других таких василис тут чертова дюжина. Серьезные люди, а не такие поэты, как ты, это прекрасно понимают. Просто у твоей красавицы имя самое подходящее для рекламы, а реклама это что? Правильно, двигатель торговли! Забыл что ли, чему в институте учили? Да и сам посуди, не может же порядочная девушка со всеми подряд клиентами по телефону болтать, у нее дела поважнее, - мамаша подмигнула, - для таких разговорчиков я существую. Понял, поэт!? - Она снова подмигнула и хлопнула Власа по плечу. - Ну что, Василису хочешь? Валяй! Значит, объясняю: деньги мне, удовольствие тебе. Годится?

Мамаша достала сигарету и закурила, обдав Власа приторным дымом дорогих сигарет. Дрожащей рукой Влас вынул из кармана зеленый комок стодолларовой банкноты и поскорее бросил его на стол, чтобы мамаша не заметила дрожание рук. Женщина развернула сто долларов, бережно разгладила их, потом потрепала, потянула, посмотрела на свет и, одобряюще взглянув на Власа, объявила:

- Пойдет. Не фальшивые. Что, на все? Или сдачи дать?

- Сдачи не надо, - раздраженно пробурчал Влас.

- Ну вот и чудненько. Твои - два с половиной часа. Пойдем, - вставая, позвала мамаша. - Приятного тебе отдыха. Ты к нам еще приходи. Наши девочки поэтов ох как любят, - и она кокетливо повела глазами.

Взяв Власа за руку, мамаша устремилась по длинному коридору.

"В прошлом огромная коммуналка была, а теперь они ее скупили под бедлам, - думал Влас оглядываясь по сторонам. - Вон, сколько комнат: раз, два три, четыре, пять, шесть... Двери все обиты, как входные, для звукоизоляции...".