так, чтобы он принял участие во всей его жизни: в физическом благополучии, в

переживаниях и, может быть, если слушать мистиков и некоторых врачей, в

духовно-мистической его жизни. Я бы сказал, что пересадка возможна. Желательна

ли она— это иной вопрос в каждом случае.

В идеале, может быть, стоило бы испрашивать, пока еще не поздно, согласия

умирающего на такую пересадку? Может быть, он был бы рад дать согласие, потому

что это как раз дар— дар своего сердца, дар своей жизни?

Я согласен с твоей постановкой. Я думаю, что, насколько возможно, надо было

бы получить разрешение того человека, сердце которого будет пересажено. И тут

могут быть две ситуации. Сейчас очень распространяется система карточек, в

которых человек заявляет, что в случае собственной смерти он готов отдать

здоровые органы своего тела другому человеку. Иногда можно ставить вопрос иначе

по отношению к человеку, который идет к своему концу и у кого такой карточки

нет: можно спросить его. Но тут громадная проблема: можно ли всякого человека,

не подготовленного духовно, нравственно, спросить: «Вот, сейчас вы

умрете,— можно ли из вас извлечь ваше сердце или тот или иной орган?» Мне

кажется, что надо было бы трудиться над распространением таких карточек, где

человек заранее, когда он еще здоров, когда его не пугает собственная смерть,

может принять такое решение.

Возвращаясь к реакции Православной Церкви на пересадку органов: как

насчет мнения, что тело свято, что оно богоданное целое?

За историю христианства многое менялось в этом отношении. Когда-то

говорилось о том, что нельзя принимать те или другие способы лечения, потому

что это нарушение воли Божией. Я думаю, что тут надо не то что идти со

временем, но надо, если уж говорить в широком масштабе, понимать, что тело,

которое воскреснет в последний день, не состоит из всех костей, мускулов, кожи,

составляющих человека в какой-нибудь момент,— просто потому, что за целую

жизнь весь состав нашего организма меняется постоянно. Раньше говорилось (и я