которым надо научиться, это именно отпустить все, к чему липнет наша

душа,— все предметы любопытства, жадности, страха и так далее,—

чтобы войти внутрь себя и изнутри смотреть на мир, а не быть как осьминог,

который вытянул свои щупальца во все стороны и держит. Каждый раз, когда мы

что-то держим, мы делаемся пленниками, мы теряем больше, чем приобретаем. В тот

момент, когда я закрываю руку на часах и говорю: «Мои»,— я потерял руку

до плеча, во всяком случае, потому что я больше ничего этой рукой не могу

сделать, не потеряв часы. Если я то же самое сделаю с умом, сердцем, волей, то

я могу сжаться в кулачок на каком-то маленьком идоле, и ничего не останется;

поэтому надо отпустить. Это путь к тому, что Отцы называют бесстрастностью, что

не означает безразличность, а такое состояние, когда мы не бываем в

«страдательном наклонении», когда мы не являемся пассивным предметом

воздействия. Ведь почти вся наша жизнь проходит в том, что мы реагируем, но

очень редко действуем. Кто-нибудь сказал— мы ответили, что-то

появилось перед взором— мы увидели. Но очень редко мы действуем изнутри

без принуждения. Нам надо научиться тому, что авва Дорофей называет

самовластием: быть внутри и действовать свободно. Не потому отлягнуться, что

тебя лягнули, а или лягнуться, или нет— по выбору. Это не уход куда-то

вдаль. Один из Отцов Vвека говорил: вернись под свою кожу, живи под своей

собственной кожей, ничего другого от тебя не требуется. И тогда можно

действовать изнутри, тогда можно достичь молчания. Бывают моменты, когда оно

дается, и тогда надо его оберегать и хранить как можно дольше, пропадет—

снова искать. Но по мере того, как мы привыкаем и находим как бы путь внутрь,

проторивается дорожка; мы уже знаем, как обратно попасть, и можно возвращаться.

Возвращение тогда становится если не постоянным состоянием, то нормальным,

вместо того чтобы быть редкостью.

Нам кажется, что молчание— скучная вещь, но если раз сильно пережить

то, что дает молчание, тогда начинается тоска по молчанию. Это безмолвие,