дается, и тогда надо его оберегать и хранить как можно дольше, пропадет—

снова искать. Но по мере того, как мы привыкаем и находим как бы путь внутрь,

проторивается дорожка; мы уже знаем, как обратно попасть, и можно возвращаться.

Возвращение тогда становится если не постоянным состоянием, то нормальным,

вместо того чтобы быть редкостью.

Нам кажется, что молчание— скучная вещь, но если раз сильно пережить

то, что дает молчание, тогда начинается тоска по молчанию. Это безмолвие,

тишина внутренняя— назовите как хотите. Но мы вырываемся из нее, потому

что делается немножко страшновато, мы где-то в промежуточном состоянии:

оторвались от одного берега и не причалили к другому. Тут та же самая проблема,

как у ранних мореплавателей: проще оставаться в своей деревне и не открывать

Америки, но некоторые люди задумывались: а есть ли где-то другой берег? И стоит

ради этого по морю плавать. Я не из таких, но, скажем, Колумб искал и думал,

что оно того стоит. Вопрос в том, сколько у нас смелости духа. Мы можем сидеть

на месте, Бог не принуждает, но Он говорит: там, где ты сидишь, тебе не

очень-то хорошо. Он бы даже прибавил: если хочешь сидеть, хоть не жалуйся!

Наверное, все же следует иногда выключаться из внешней суеты?

Это помогает, я даже сказал бы: это порой необходимо. Иногда выскочишь из

колеи, и надо что-то сделать, чтобы обратно в колею вернуться, но тут надо

учитывать две или три вещи.

Во-первых, что такое покой? В лесу, или на поле, или в деревне он помогает

нам, но мы не всегда способны его вынести очень долго. Тут надо по лошадке и

корм мерить. Кто-то может быть одиноким в течение часа, кто-то— в течение

недели, а если перейти за свою грань, то начинается новая тревога, другого

рода: тоска по тому, от чего с такой радостью ушел в покой. Второе: когда мы

видим жизнь в ее гуще, когда она бьет со всех сторон против нашего покоя, то мы

по контрасту очень многое понимаем. Я бы сказал, что очень многие начали

жаждать тишины и покоя, потому что мера беспокойства превзошла все, что они