нам, но мы не всегда способны его вынести очень долго. Тут надо по лошадке и

корм мерить. Кто-то может быть одиноким в течение часа, кто-то— в течение

недели, а если перейти за свою грань, то начинается новая тревога, другого

рода: тоска по тому, от чего с такой радостью ушел в покой. Второе: когда мы

видим жизнь в ее гуще, когда она бьет со всех сторон против нашего покоя, то мы

по контрасту очень многое понимаем. Я бы сказал, что очень многие начали

жаждать тишины и покоя, потому что мера беспокойства превзошла все, что они

могли вынести. И это нам тоже нужно, потому что, если нам предоставить все

лучшие условия, мы не всегда способны их выдержать. Вот длительное одиночество:

как чудно!— а я не могу, не могу… Когда бываешь один в течение

достаточного времени (я говорю не о часах, а о месяцах) и делаешь попытку войти

внутрь, в какой-то момент делается страшно. Из опыта монастырей, из опыта

людей, которые пробовали, ясно, что может наступить момент, когда так делается

страшно, что люди вылетают из кельи с криком, чтобы кто-нибудь им сказал хоть

какое-то слово, хоть бы выругал, что он шумит в коридоре,— все равно,

лишь бы разомкнуть то страшное молчание, которое вокруг. Потому что, когда мы

начинаем входить в себя, будто в лес уходить, бывает целый период, когда так делается

хорошо, что шум ушел. Потом делается немножко одиноко в лесу, потом идешь

глубже, и делается темно и жутко: и вечер сходит, и какие-то шаги слышны. И в

какой-то момент вдруг ощущаешь, что в тебе пустота; потому что мы привыкли к

тому, что мы как бы заселены паразитическими мыслями о ком-то, о чем-то, но

мыслями извне. Через какое-то время, после пройденного расстояния все это

остается позади, и вот тут начинается пустота. Тогда мы начинаем обнаруживать,

что пустота-то— моя, я пуст, и тут начинается пустыня, самая настоящая

пустыня, в которой иногда очень страшно. И если идти по этой пустыне, в

какой-то момент вдруг видишь, что перед тобой разверзается бездна: конца-края

нет этой пустоте, конца-края нет этим потемкам, и не можешь предвидеть, что где-то

еще забрезжит свет. И люди возвращаются.