Metropolitan Anthony of Sourozh. Transaction

иду испытать их; прошу тебя, извини меня. Третий сказал: я женился и потому не

могу придти. И, возвратившись, раб тот донес о сем господину своему. Тогда,

разгневавшись, хозяин дома сказал рабу своему: пойди скорее по улицам и

переулкам города и приведи сюда нищих, увечных, хромых и слепых. И сказал раб:

господин! исполнено, как приказал ты, и еще есть место. Господин сказал рабу:

пойди по дорогам и изгородям и убеди придти, чтобы наполнился дом мой. Ибо

сказываю вам, что никто из тех званых не вкусит моего ужина, ибо много званых,

но мало избранных (Лк14:13—24).

Разве это не точная картина того, о чем я говорил? Мы призваны на Божий пир.

Этот пир должен был начаться на земле, если бы человек не изменил себе и не

изменил Богу. Когда Бог создавал мир, Он его создавал прекрасным, в полной

гармонии с Собой и в гармонии всех тварей между собой. И этот мир мог бы

устоять в первозданной красоте, мог бы вырасти из красоты невинности в стройную

и уже непоколебимую красоту святости,— но человек изменил и себе, и Богу.

Он был призван быть вождем всего мира от невинности к святости, но сам отступил

от этого пути, и весь мир заколебался и стал таким, каким мы его видим. И вот в

начале этой притчи нам даны три образа, которые применимы к каждому из нас в

этом падшем мире, который мы выбрали своей родиной, тогда как наша

родина— Царство Божие, которое могло бы быть землей и небом одновременно,

но остается только небом, пока не будет одержана Богом окончательная победа над

злом, над рознью, над грехом.

Первый из званых говорит посланному от хозяина дома: я себе приобрел клочок

земли, мне надо его осмотреть, освоить, он— мой. Это то, о чем я только

что говорил,— мы выбрали землю и говорим: я ее хочу освоить, она—

моя, я до конца хочу ею обладать, я хочу, чтобы она была тем, что я есть. И не

замечаем, что, стараясь удержать землю, сделать ее своей, сами делаемся ее

рабами, мы ей принадлежим. Мы не можем от нее оторваться, мы всецело в

нее погружены, корнями врастаем в нее, больше не взираем ввысь, а смотрим