возрадовались, да, но они, вероятно, подумали, что это— Его душа. И для

того чтобы их утвердить в вере, что Он воскрес телесно, Христос попросил

дать Ему часть их пищи и перед ними ел, показывая этим, что Его

телесность— реальная, настоящая.

И если мы себе поставим вопрос о том, какова эта телесность, мы можем

вспомнить одно рассуждение Григория Нисского об Адаме и Еве в раю и после их

падения. Он говорит о том, что в раю телесность Адама и Евы была как бы легкая,

прозрачная, не «нетелесная», но и не такая тяжеловесная и густая, как наша. И

он объясняет слова Ветхого Завета о том, что Бог сшил Адаму и Еве кожаные ризы

(Быт3:21), именно тем, что, отпав от Бога, они перестали быть до конца

прозрачными, легкими, они отяжелели и как бы сгустились. И та телесность, которую

мы знаем в себе, это та телесность, которую мы унаследовали от наших

прародителей после их падения. Но изначальная телесность была иная—

легкая, как бы прозрачная. И эта телесность была явлена ученикам Христа после

Его Воскресения. Он носил нашу плоть при всей ее тяжести, при всех

ограничениях, которые она вызывает, Он все на Себя взял Воплощением—

кроме греха. Но после крестной смерти и Воскресения Он явился перед ними как

человек в полном смысле слова: во всей красоте, во всей славе человека, то есть

с живой человеческой плотью, так пронизанной Божеством, что она уже была не

подвержена тяжести, тяжеловесности падшего мира.

И вот ученики удостоверились, во-первых, что Христос поистине воскрес,

во-вторых, что Он— не дух, а что Он воскрес и человеческой Своей душой, и

телом Своим человеческим. Одного не было среди них— Фомы, которого мы

называем всегда обидным словом неверный, то есть который не сумел

поверить. И тут себе надо поставить вопрос об этом. Фома пришел, вернулся, и

они в ликующей радости ему говорят: мы видели Христа, Он воскрес! Фома,

вероятно (так мне представляется), окинул их взором, ожидая, что, встретив

воскресшего Христа, они должны были стать совершенно иными людьми, и, глядя на