этой воды (которая казалась Лестер непроницаемой, пока она отбрасывала на нее

собственную потемненность) она видит чистый ручей, видит первичную воду, какой

ее сотворил Бог, и в самой ее сердцевине— сверкающую, чудесную

струю— воду, которую Христос предложил самарянке (Ин4:10, 13—14).

Освободившись от самой себя, Лестер стала способна видеть то, к чему она раньше

была слепа. Сквозь менее плотные слои она обнаруживает все более блистательную,

светоносную прозрачность.

Так бывает и с нами. Если бы мы умели видеть, освободившись от самих себя, в

той внутренней свободе, которую отцы Церкви называют , «бесстрастие», то есть

отсутствие страстности, когда человеком не движет, не управляет ничто внешнее и

он в царственной свободе действует изнутри, мы тоже могли бы в окружающей нас

плотности различать светоносные глубины людей и предметов. Мы тоже могли бы в

этом мире, который нам кажется таким непроницаемым и густым, видеть отблеск

присутствия Божия, благодати Его, действующей везде и во всем.

Но недостаточно видеть, надо еще и слышать. Слышание— акт неослабного

внимания. Чтобы услышать, надо не только напрячь слух, но за пределом

услышанных слов стремиться уловить смысл, направленность того, что было

произнесено или осталось невысказанным. Слышать означает смиренно склониться,

стать способным принять то, что другой сеет на поле нашего ума, на поле нашего

сердца. В этом подлинный смысл латинского слова humilitas, смирение: оно

происходит от humus, «плодородная земля». Эту землю мы не замечаем, потому что

привыкли, что она всегда тут, под ногами. Это безмолвная, безропотная земля,

которая умеет обогатиться всем, что мы выбрасываем в нее, которая способна все

превратить в богатство, принять в себя любые семена и дать им плоть, дать им

жизнь, позволить им взойти, стать в полноте самими собой, никогда не навязывая

семенам своих законов. Наша способность слышать начинается со смирения. Мы

должны предложить себя Другому, как эта земля, богатая, безмолвная и полная

творческих возможностей.