которую я уже цитировал, Чарльз Уильямс показывает нам душу своей погибшей

героини на одном из лондонских мостов, где ее настигла смерть. Она стоит там

уже некоторое время. Она ничего не замечает вокруг, кроме самой себя, той точки

земли, где стоит, и самолета, который, разбившись, убил ее. Она ничего не видит,

потому что сердцем ни с чем не связана. Мост она видит пустым, хотя на самом

деле по нему беспрерывно снуют люди. Дома по обоим берегам Темзы для нее—

хмурые стены с серыми глазницами: окна то освещаются, то гаснут, но ничего не

значат для нее, в них нет ни смысла, ни содержания. У нее нет ключа к тому, что

ее окружает, потому что она никогда ничего не любила и чужда этому обыденному

миру. И вдруг по мосту проходит ее муж, теперь овдовевший. Они замечают друг

друга. Он— потому что любит ее, хранит ее в сердце, оплакивает и ищет в

незримом. Лестер видит его, потому что он— единственный, кого она

когда-либо любила своей жалкой, эгоистичной любовью. Он— единственный,

кого она способна увидеть. Она видит его. Он проходит. Но в этот миг ее сердце

проснулось, и через мужа она осознает все, что с ней связано: мужа, их дом,

всех их знакомых. И постепенно через это таинство любви она начинает меняться и

открывает для себя тот мир, в котором жила, не зная его, и одновременно тот

огромный, глубокий мир, в котором живет теперь. Эти два мира взаимно проникают

один другой, соприсущи друг другу— вот суть философской теории Чарльза

Уильямса. Потому что мы видим только то, что любим. Нам кажется, будто мы видим

то, что нам ненавистно, на самом деле ненависть нам представляет искаженные

образы, уродливые карикатуры. А безразличие, равнодушие— слепы.

Но чтобы достичь глубинного, истинного познания, чтобы видение реальности

соответствовало своему предмету, недостаточно видеть, слышать или даже любить:

надо еще иметь чистое сердце, способное различить Бога за слоями окружающей

потемненности, которые Его скрывают. Потому что подобно тому, как око,

потерявшее чистоту, ясность, отбрасывает на все, что видит, свое потемнение,

так сердце, потерявшее цельность, не может ни оценивать, ни улавливать