Итак, грех первого человека явился действительным злом и гибелью для него, и в рассмотрении библейского рассказа о грехопадении нужно останавливаться не на внешней только истории его, а на внутренней стороне смысла заповеди и еще на той внутренней стороне духовных настроений воли и разума человека, которая выразилась в нарушении заповеди.

Когда человек волей и мыслью по соблазну диавола уже отступил от Бога, захотел быть равным Ему и самостоятельным носителем своей жизни, он начал эту свою самостоятельную деятельность ничем иным, как угождением чувственности - вкушением плода запрещенного дерева. "И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети; и вземши от плода его яде" (Быт.3:6), - говорит слово Божие, описывая факт грехопадения и те внутренние мотивы чисто животного свойства, которые руководили человеком и которые проснулись сразу в нем после преступного намерения отступить от воли Божией и охлаждения любви и доверия к Нему.

Отступив же от Бога и от своего истинного закона и направления жизни, он естественно должен был подпасть в рабство иному закону - "закону плоти и греха", которые (плоть и грех) прежде были бессильны против него, а теперь получили силу и господство. Это господство чувственности и плоти явилось и является для падшего человека обычной стихией и характерным содержанием его жизни и вместе с тем является и как бы проклятием жизни и ужасным бременем, так что даже такие великие силой Божией люди, как апостол Павел, с отчаянием взывали: "Окаянен аз человек! кто избавит меня от сего тела смерти?" (Рим.7:24).

Главное зло в жизни падшего человека в том и состоит, что он внутри себя носит постоянный разлад и вражду, ибо дух человека, отрешенный его собственной волей от Бога, все же томится и жаждет богоподобной жизни как истинной своей жизни, но воля человека не только свела его с высоты богоподобия, но и придала господствующее значение телесным потребностям человека. Так, эти двоякие стремления человека - духовные и телесные - влекут человека каждое на свой путь, и человек силою первого своего греха принужден волей или неволей подчиняться этим последним стремлениям плоти. И ему необходима снова Божественная сила, чтобы освободиться от этого плена плоти. Хорошо выражает это мучительное бессилие падшего человека к добру и страшный разлад внутри него самого апостол Павел, когда говорит: "Желание добра есть во мне... и по внутреннему человеку я нахожу удовольствие в законе Божием, но я плотян, продан греху: доброго, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю... Когда хочу делать доброе, прилежит мне злое... ибо в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и пленяющий меня законом греха" (Рим.7:18-23).

И действительно, в жизни падшего человека чувственность и служение ей решительно заявляют себя на протяжении всей мировой истории. И зло, в смысле греха как уклонения от Бога, получило в истории мировой жизни два направления и выражалось всегда, с одной стороны, в развитии духовной гордости, с другой - в развитии чувственности, доводящей человека до скотоподобия. Правда, гордость и чувственность в жизни человеческой неодолимы и развиваются совместно и поддерживают одна другую. Так действительно и было: гордый дух падшего человека, отрешенный от Бога, забыл Его, а отсюда и жизнь человека так растлилась, что Господь смыл позор этой жизни потопом. Человек уже не только не являл на земле начал жизни богоподобной, но и сам сделался хуже твари. То же почти господство чувственности и потеря живой связи с Богом повторились и в культурных странах дохристианского язычества. Ибо чем же томилось и мучилось это язычество, как не тоской по идеалу жизни? Ведь заглушить окончательно потребности духа невозможно. И если всмотреться внимательно в культурный прогресс всего человечества, то по тем приступам и настроениям, которыми он проникнут, он и теперь нисколько не двинулся вперед и нисколько не пересоздал жизнь к лучшему, ибо все здесь направлено к тому, чтобы создать только наилучшие условия для своего благополучия, и человек по-прежнему остается рабом своей плоти. В этом отношении очень хорошо охарактеризовал жизнь человеческую один древний мудрец, который предал сердце свое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом, и вот он нашел, что все суета и томление духа. "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем" (Еккл.2:11; 1:9), - говорил этот мудрец.

Ему поэтому нужно удовлетворение не телесных только потребностей, но и духовных, и притом удовлетворение полное, а это удовлетворение возможно только в Боге. И несомненно, в чисто воспитательных и благих целях обрек Господь всю тварь, по падении человека, на суету и томление - с той целью, чтобы человек познал горьким опытом жизни невозможность найти покой и благо в этой общей суете и, обессиленный в тщетной борьбе со стихиями мира, носящими следы Божия осуждения, сам уже отвратился от них и взыскал Бога.

Слезы нужны человеку в земной его жизни: труд, болезни, печаль и воздыхания составляют без всякого ограничения то средство, которым грехи и зло в роде человеческом не заходят еще в пределы чисто сатанинского озлобления; слезы нужны человеку, ибо они размывают собой туман и призрак человеческой самодовлеемости, обнажают смертоносный покров похоти плоти, очес и житейской гордости. Разрешите человека от слез, от труда и болезней, возьмите самую смерть от земли и предоставьте человека только самому себе - и вы увидите в человеке такое чудовище, страшное и вместе с тем жалкое, образ которого трудно и представить. Что, в самом деле, было бы тогда с человеком?

Сперва, конечно, человек упьется похотью, дойдет в ней до утонченности, изобретет новые и новые виды ее, а все-таки эта похоть будет для человека иметь конец, должны начаться или новые изобретения, или ее повторение. Но докуда же будет это? Тогда люди, вероятно, в бессмертии своем сами пожелают смерти как верховного блага, чтобы только прекратить эту позорную жизнь.

Может быть, покажется непонятным и странным: за что же Господь отдал суете и проклятию внешнюю природу, когда виновен был один только человек? Но ведь это расстройство и проклятие внешней природы, по слову Божию, - только "в делех человека" (Быт.3:17), а не в самой себе, а воздыхание ее и болезнование (Рим.8:22) также должны быть естественны, как расстройство и замешательство в действовании какой-нибудь сложной машины, когда в нее прекращен нормальный доступ или приток той энергии, которой она движется.

Сам человек и связанный с ним внешний мир отделились по вине человека от Бога, и ни тот ни другой не могут жить нормальной и истинной жизнью. А так как из всех видимых тварей один только человек может сознавать эту суету и ненормальность такой жизни, то его жизнь и является по преимуществу страдой и томлением духа. И если бы не было для человека указано какого-либо выхода и примирения с этой суетой, то всякому, конечно, осталось бы только сказать то же, что говорит Екклесиаст: "И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем... И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем; потому что должен оставить его человеку, который будет после меня... И что будет иметь человек от всего труда своего... все дни его - скорбь, и его труды - беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя... ибо все суета и томление духа" (2:17-26).

Христианство, однако, не допускает человека до такого мрачного вывода из наблюдений жизни, и тот же самый библейский мудрец, слова которого только что приводились, указывает и объяснение этой суеты жизни и выход из нее. "Я нашел, - говорит этот мудрец, обозревая суету мира, - что Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы" (Еккл.7:29), - то есть сами люди исказили свою жизнь, так как вместо мысли о едином Боге и вместо искания Его измыслили себе новые пожелания и заботы, и вот если кто желает снова утвердиться в истине бытия и жизни, то выслушай, что необходимо: "Бойся Бога и заповеди Его соблюдай, ибо в этом все для человека" (Еккл.12:13).

Таким образом, Божественное Откровение, объясняя тайну греха и страданий человеческих и страды всего мира, причину их указывает в самом человеке, в его грехопадении, которое положило как бы бездну разделения между ним и Богом и отдало человека во власть диавола.

Объясняет ли достаточно эту тайну греха и страданий библейское повествование о грехопадении человека и Ангелов и выражает ли оно истину - это дело совести каждого, а мы считаем нужным сказать, что в преданиях всех языческих народов потеря человеком блаженства, или так называемого "золотого века", представляется в таких же чертах, как и в Библии.

Так, например, на одном из вавилонских памятников сохранилось изображение такого рода: мужчина и женщина сидят друг против друга по обеим сторонам дерева, на нижних ветвях которого свесились два больших плода. Фигуры этих людей изображены с руками, протянутыми к этим плодам, позади одной из человеческих фигур, именно женской, стоит вертикальная линия, напоминающая змия. Этот рисунок не нуждается ни в каком объяснении и явно служит изображением библейского рассказа о грехопадении. В тех же вавилонских преданиях часто упоминается о "древе жизни", об особенном саде, где жил человек, о том, что этот сад охранялся мечом, вращавшимся во все стороны, - явно здесь напоминание о библейском рассказе. То же самое почти повторяется и в финикийских преданиях, в египетских и персидских и в мифологии греков и римлян.