О. Нектарий Оптинский учил: Просите у Бога благодати... Молитесь просто: Господи, дай мне благодать Твою.

Домогаться благодати нельзя, а просить надо, так как этим мы просим, чтобы сердце всегда было простое, искреннее и теплое. Просить о благодати это то же, что замерзающему просить о тепле. Приидите вси, облечемся во Христа, да согреемся (Икос Богоявления).

Молитва требует какой-то тишины внутри и вокруг. Вот почему она невероятно трудна в наше шумное и гордое время.

Я помню чьи-то стихи, записанные мною у покойного Г.И. Чулкова, когда-то приятеля Блока, а потом духовного сына о. Алексея Мечева.

В заботах каждого дня

Живу, а душа под спудом

Каким-то пламенным чудом

Живет помимо меня.

И часто, спеша к трамваю

Иль над книгой лицо склоня,

Я слышу ропот огня

И глаза закрываю.

Может быть, и молитва сейчас живет под спудом.

Одной из любимых молитв о. Серафима (Батюгова) была Взбранной Воеводе, молитва не о себе только, но и за всех. В наше страшное время, сказал он мне незадолго до смерти, эту молитву ограждения надо повторять почти непрестанно.

А схиигуменья Мария, духовная наставница многих, недавно умершая в Загорске, говорила, что в наше время надо почти непрестанно читать Богородицу. Оба они этим говорят об одном и том же: Богородицею помилуй нас! если мы спасемся, то только Богородицею.

На закрытие храмов надо отвечать исканием непрестанной памяти Божией. И это не потому что через это откроются храмы, а потому, что создается Незакрываемый храм.

Предсмертные слова епископа-подвижника Афанасия (1962) были такие: Всех вас спасет молитва.

О памяти Божией, хранимой в душе, я когда-то так написал, вспоминая детство. В Зосимовой пустыни был колодец-часовня. На потолке был изображен благословляющий Спас. И вот, когда посмотришь, бывало, вниз, Он же, благословляющий, ясно и тихо отражается на темном покое воды. Так и в колодце души может сохраниться живой памятью молитвой благословляющий Спас как видение детства.

Все больше пустыни в Церкви и все меньше людей в храмах. Это с одной стороны, а с другой, все многолюдней экуменические* съезды. Но матушка Смарагда говорила своей ученице: Даже если и совсем одна будешь стоять в церкви, стой! И в храме, в смысле посещения богослужений, и в Церкви, в смысле верности ей. И она же говорила: Мы приближаемся к печатям.

Религиозные прозрения некоторых писателей, например, Достоевского или Пастернака, были посылаемы от Бога для восполнения пустоты религиозной литературы их времени, для какой-то духовной компенсации. Иногда их можно расценивать как глас Валаамовой ослицы, остановившей безумие пророка.

Причем, интересно, что все религиозно-ценное, что есть в мировой литературе, восходит не к ученому богословскому рационализму, но к золоту подлинной письменности Церкви. Вот один пример. Отцы-подвижники очень советовали заучивать наизусть отдельные куски Нового Завета и Псалтиря, чтобы постоянно жить в них. Бредбери, конечно, об этом не знал, когда вложил в сердце последних людей христианской цивилизации, живших в условиях атомного одичания, идею заучивания наизусть глав Евангелия, чтобы пронести их в темноте, как золотые звенья человечества (451 гр. по Фар.).

Я думал, что этот совет и Отцов и романиста надо осуществлять и нам, введя в свое ежедневное молитвенное правило некоторые наиболее любимые куски Новозаветного текста, заученные наизусть. Это нам может еще особенно пригодиться.

Гоголь издавал свою благочестивую переписку с самыми благими православными намерениями, а Оптинские старцы ей не доверяли. На церковном Западе Сущность богословия Фомы Аквинского считается богословским основанием Католической Церкви, а Бердяев точно сказал об этой книге: Если бы я прочел ее всю, я, может быть, стал бы неверующим.