Да, то, что "Пророк" был замышлен как прямой отклик на казнь, более чем вероятно. Однако настоящая лирика не повинуется плану, заданному первым импульсом,- это точно выражено Цветаевой: "Поэт - издалека заводит речь. Поэта - далеко заводит речь". И Пушкин-лирик вышел из того возраста, когда мог - точнее, думал, что может - "привести" Музу туда, куда ему хочется. Пусть стихотворение было задумано под впечатлением вести о казни; но в эту сторону оном не пошло, в этом поле жить не захотело. "Великую скорбь" сменила "духовная жажда".

8. Событие повешения и ссылки "друзей, братьев, товарищей", обрушившись на поэта летом 1826 года, преследовало его всю остальную жизнь как проклятие. Об этом много написано, но роль события в собственно духовной жизни Пушкина почти не тронута, масштабы такой роли не уяснены.

Это был разлом во внутреннем бытии, в том числе в представлении о собственной судьбе. Две чаши весов колебались, то перевешивая друг друга, то пребывая в неустойчивом, тревожном равновесии.

На одной - чувство вины, невольной, но неизбывной и невыносимой, перед теми друзьями, с кем он, по справедливости, по "составу преступления", должен был бы разделить их вину и их участь, если не смертную (хотя вспомним его многочисленные виселицы), то каторжную,- но не разделил. Тот факт, что идейно он давно не с ними, вины не облегчал - наоборот: оказавшись исторически "умнее" их, он словно бы им изменил.

На другой - упорное, повелительное сознание, что так произошло не случайно, что здесь не "судьба" (названная им в этом же году "огромной обезьяной, которой дана полная воля"), а - промысел ("святое провиденье"), что так было для чего-то нужно. Иными словами - давнее сознание своего особого призвания, необычности своего гения, его "таинственной" (о чем будет сказано в "Арионе") предназначенности. Но это опять-таки нисколько не умаляло чувства вины, а может, и обостряло.

Одним словом - сознание своей промыслительной избранности связалось, на фоне трагедии декабрьского бунта, с пыткой для его совести, с сознанием вины.

Но случилось это не сразу.

"Бывают странные сближения",- скажет он о "Графе Нулине", написанном в дни событий на Сенатской площади, куда он едва не "бухнулся" лично (последняя по времени основательная работа на эту тему - И.3.Сурат. "Кто из богов мне возвратил...". Пушкин, Пущин и Гораций.- "Московский пушкинист", вып.II, М.,"Наследие", 1996.- В.Н.). Следующее странное сближение случилось спустя несколько месяцев, летом 1826 года, когда он одновременно "Услышал о смерти" пятерых декабристов и женщины, его возлюбленной во дни былые.

Одно из этих известий его, в момент получения, потрясло, наполнив "великой скорбию", а другое - нет. Но этому другому посвящена элегия, полная "великой скорби". А о первом не написалось ничего: автор было ринулся, но гений не пустил, у него были другие планы.

Автор ринулся прежде всего в сторону общественной, гражданской скорби (Не зря существует легенда о "гражданском" варианте "Пророка" ("Восстань, восстань, пророк России"), в мутной генеалогии которой, может быть, и брезжат какие-то отзвуки истории замысла. Последняя работа на эту тему: В.М.Есипов. "К убийце гнусному явись".- "Московский пушкинист", вып. V, М., "Наследие", 1998.), с другой же стороны, возник страх за собственную судьбу, нежелание "охмелиться", говоря его словами, в чужом пиру (поскольку от движения он внутренне отошел). В этой сумятице внешних реакций он не сразу обратился к духовной сути страшного события, не сразу приметил, что на пороге - пожизненная пытка совести, "великая скорбь" о своей вине уцелевшего (еще не знал точно - уцелеет ли), отошедшего, изменившего.

Но его гений, его дар все расслышал и все приметил сразу. "Гражданская" реакция на смерть "друзей, братьев, товарищей" лирически не состоялась, растворилась в его готовности смотреть "на трагедию взглядом Шекспира" (Дельвигу, начало февраля 1826) - а реакция духовная, совестная, оттесненная чувствами "общественными", клубилась в интуиции, мучила неосознанностью, невысказанностью, неоформленностью.

И вдруг она нашла форму - форму вопроса (имеющего совсем другой предмет, но точно так же обращенного к совести и чувству вины): их смертью он потрясен - но ведь и она, которую он так любил, тоже умерла - отчего же к этой смерти он равнодушен?

И он "бухнулся" в глубины собственной души - и нашел там то, о чем написана элегия, заместившая, выходит, отклик на их смерть. "Великая скорбь", обретя свой изначальный, истинный - духовный - характер, вылилась в боль совести, в бесслезное рыдание виновного перед "легковерной тенью", отошедшего, изменившего ей. Не без смысла, видно, запись об обеих смертях - их и ее - нашла себе место как раз на том листке, где записана элегия: то ли эпиграф к ней, то ли примечание.

И вот после этого появился "Пророк" - другое стихотворение, заместившее отклик на их смерть.