3. "Как скучны статьи Катенина!" - сказал умирающий Василий Львович Пушкин, когда увидел у своей постели племянника. После чего племянник "вышел из комнаты, чтобы (так передает Вяземский. - В.Н.) дать дяде умереть исторически".

Живо представляю, как потрясенного Пушкина тихо, на цыпочках прямо-таки выносит за дверь, у него лицо человека, не знающего, смеяться или плакать.

Однако что-то коробит. Человек умирает, а тут...

Ведь не наплыв противоречивых чувств заставляет племянника покинуть комнату. Тут кое-что посильнее любых эмоций человечности: нагло топчущий все на своем пути бес художества, это чудовище, заставляющее известную породу людей обливаться слезами над вымыслом и цепким взглядом наблюдать особенно выразительные черты живой, невымышленной агонии. Слова, сказанные литератором, оказываются важнее жалости к умирающему человеку, важнее даже приличий. Тут ни до чего: сотворяется образ - умирающий литератор: "Как скучны статьи Катенина!",- все прочее немедленно тушуется, иссякает.

"Пушкин был, однако же,- тактично заступается Вяземский (тоже, значит, чувствует!),- очень тронут всем этим зрелищем и во все время вел себя как нельзя приличнее".

Менее чем через месяц, уже из Болдина, Пушкин в веселую минуту пишет Плетневу: "Около меня Колера Морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает - того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? (Рассказывает. - В.Н.)... Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre a la bouche! (с боевым кличем на устах, франц. - В.Н.)"

Итак, "Нестор Арзамаса, В боях воспитанный поэт... Защитник вкуса, грозный Вот" ("арзамасское" прозвище Василия Львовича; стихи - лицейские) запечатлен в привычном со времен "Арзамаса" ореоле ироикомической доблести, овеянной славой древних ("на щите"). И что бы еще ни говорил "бедный дядя" на смертном одре, "последними словами" его отныне будут вот эти, декретированные Пушкиным, про Катенина и его скучные статьи, все прочее никому не интересно. Образ сотворен, и притом самого излюбленного Пушкиным сорта: образ-анекдот, образ-слух, образ-миф - и условный, и опирающийся на абсолютно безусловную реальность, ибо выражающий основной пафос жизни В. Л. Пушкина - литературного бойца и вообще литератора по преимуществу. Встань на минуту из гроба автор "Опасного соседа", сам не последний шутник в литературе, он первым делом расцеловал бы нашего поэта за остроумие, за оказанные воинские почести, за верность словесности - а легкомыслии простил бы. А Что бы тот ответил? Наверное, отшутился бы.

Отношение его к смерти выглядит странным по сравнению со многими современниками. Чаще всего это отношение спокойное или равнодушное (в юности - легкомысленное, вообще свойственное возрасту). "Когда дело дошло до барьера,- вспоминал Липранди,- к нему он являлся холодным как лед... подобной натуры, как Пушкина в таких случаях, я встречал очень немного".

О казни декабристов: "...повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна". Каково? "...повешены", и - мимо, к более важному "но...".

О недавнем кумире: "...тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти...", потому-то и потому-то - речь идет о творческой эволюции Байрона... Так что же - коли развивался не так, то... туда ему и дорога, что ли?..

Кто-то назвал Грузию врагом нашей литературы - она лишила нас Грибоедова; так что же, без запинки отвечает Пушкин, ведь Грибоедов сделал свое дело, он уже написал "Горе от ума"...

"Ох, тетенька! ох, Анна Львовна, Василья Львовича сестра!" - милая шутка, сочинена на досуге вместе с Дельвигом, название - "Элегия на смерть Анны Львовны".

Все это нельзя списать на молодость - она уже позади; к тому же молодость глядит мимо смерти, скользит по ней взглядом; а он смотрит ей прямо в лицо.

Главное же вот что. Ему и живого человека нетрудно представить умершим: "Придет ужасный час... твои небесны очи Покроются, мой друг, туманом вечной ночи..." Что же он будет делать, если это случится? Вот что: "В обитель скорбную сойду я за тобой И сяду близ тебя, печальный и немой, У милых ног твоих - себе их на колена Сложу - и буду ждать печально... но чего? Чтоб силою ........мечтанья моего..." - перо его спотыкается, останавливается, наконец немеет; набросок - 1823 года, того периода, когда он отчаянно мечется между "ничтожеством" (небытием) и бессмертием души. Тут и обнаруживается впервые какая-то детская вера в "силу мечтанья" и жажда воззвать к умершему.