наблюдающий тоже замер без движения, но

чуток и внимателен. Такое состояние

настороженности, позволяющее нам

улавливать то, что иначе ускользнуло бы от

внимания, можно передать словами детского

четверостишия:

В лесу жила-была премудрая сова.

Преостро видя все, скупилась на слова;

Скупясь же на слова, все слышала и знала.

Ах, если бы она для нас примером стала!

Мы ослеплены

миром вещей и забываем, что он мелок, лишен

той глубины, какой наделен человек. Человек

и ничтожен, и велик. Когда мы видим себя в

масштабах все расширяющейся вселенной -

безгранично большой или бесконечно малой -

мы ощущаем себя ничтожной и хрупкой'

пылинкой; но стоит нам обратиться внутрь

себя - и мы обнаруживаем, что всей этой

необъятности не достанет, чтобы заполнить

нас до краев. Весь тварный мир, словно

песчинка, исчезает в глубинах нашего

существа: мы слишком необъятны, чтобы он мог

заполнить, преисполнить нас. Это может

сделать только Бог, Который сотворил нас

для Себя, в Свою меру. По слову Ангелиуса

Силезиуса, "Я столь же велик, как Бог; Бог

так же мал, как я".

Мир вещей непрозрачен, он

обладает плотностью, весом и объемом, но

лишен глубины. Нам доступна сердцевина

любых вещей, но когда мы достигли их глубин -

это конечная точка, через нее нет пути к

бесконечности: центр шара является его

глубинной сердцевиной, но если мы

попытаемся пройти насквозь, то вернемся на

поверхность с противоположной стороны.

Священное Писание говорит о глубине

человеческого сердца. Это не такая глубина,

которую можно измерить; безмерность

составляет самую ее природу, она

превосходит всякие пределы. Эта глубина