ее глаза и увидел только себя - и совершенно

проглядел ее! С нами случается то же, даже в

мире вещей; например, в зависимости от того,

как мы направляем взгляд, глядя в окно, мы

можем увидеть либо собственное отражение,

либо оконное стекло, либо вид из окна. Мы

можем глядеть безразличным взглядом, как

прохожие глядели на Вартимея. Можем глядеть

жадными глазами диккенсовского обжоры,

который при виде пасущихся в поле коров,

думает лишь: "Ходячая говядина!" Можем

видеть ненавидящими глазами, и тогда мы

становимся ужасно проницательными, но

бесовской проницательностью: мы видим

только зло, превращаем все в отвратительную

карикатуру. Мы можем видеть и любящими

глазами, чистым сердцем, способным прозреть

Бога и Его образ в людях; даже в тех, в

которых образ Его потускнел, мы можем,

сквозь внешние напластвования, вопреки

кажущейся очевидности, видеть истинную,

сокровенную сущность человека. Как говорит

лисенок Маленькому принцу: "По-настоящему

можно видеть только сердцем; главное

невидимо для глаз".

Мы должны признать, что не

осознаем всей глубины вещей, их

необъятности, призвания всего мира к

вечности, что бываем способны уловить это

лишь постольку, поскольку благодаря

некоему зачаточному опыту уверены, что

внутренний мир существует. Только через

веру мы можем утвердиться в уверенности,

что невидимое реально, рядом с нами и стоит

того, чтобы искать его за видимым, проходя

сквозь видимое к самой его сердцевине. Этот

акт веры означает, что мы принимаем

свидетельство тех, кому доступен невидимый

мир, пусть даже мы примем это за рабочую

гипотезу, хотя бы временную, но которая

позволит нам искать дальше. Вне этого

ничего не сделать: невозможно отправиться