интенсивностью, к которым мы призваны. Пока

нам недоступен, непонятен этот момент

радости, у нас будет получаться чудовищная

и кощунственная пародия; мы, будто бы во имя

Божие, превратим жизнь в сплошное мучение

для самих себя и для тех, кому придется

расплачиваться за наши бесплодные потуги

стать святыми. Это понятие радости может

показаться странным рядом с предельным

напряжением, подвигом воздержания, с

настоящей борьбой, и тем не менее радость

проходит через всю нашу духовную жизнь,

жизнь церковную и жизнь евангельскую,

потому что Царствие Божие усилием берется.

Оно не дается просто тем, кто беспечно,

лениво ждет его прихода. Для тех, кто ждет

его таким образом, оно, разумеется, придет:

придет в глухую полночь, при дет, как Суд

Божий, как вор, которого никто не ждет, как

жених, который грядет, пока неразумные девы

предаются сну. Не так должны мы ожидать

Царствие и Суд. Мы должны вернуться к такому

состоянию, которого обычно не можем вызвать

даже из своих глубин, настолько оно нам

чуждо, - состоянию радостного ожидания Дня

Господня, хотя мы знаем, что этот День будет

днем Суда. Поразительно слышать в церкви,

что мы провозглашаем Евангелие,

благовестие о Суде, и провозглашаем, что

День Господень - не страх, а надежда, и

вместе с Духом Святым Церковь можем сказать:

Гряди, Господи, и гряди скоро!.. Пока мы

неспособны говорить в таких категориях,

нашему христианскому сознанию не хватает

чего-то очень важного. Что бы мы ни говорили,

в таком случае мы все еще язычники,

вырядившиеся в евангельские одежды. Бог для

нас еще Бог вдали, и приход Его - мрак и

ужас для нас; и суд Его - не искупление, но

осуждение наше; и встреча лицом к лицу с Ним

- страшное событие, а не час, к которому мы

устремлены и ради которого живем.