человека, или общества, или человечества в

целом. И затем это несчастное общество, или

человечество, или человека стараются

вогнать в план. Но при этом забывается, что

вера в человека именно тем характеризуется,

что мы уверены: за пределом того, что мы уже

узнали о человеке, за пределом того, что нам

видно, что нам постижимо, есть в человеке

такие глубины, которые нам непостижимы: тот

глубокий, глубинный хаос, о котором когда-то

писал немецкий философ Ницше, говоря: кто в

себе не носит хаоса, тот никогда не породит

звезды.

Так

вот, подход господина Кернера, о котором

говорит Брехт, именно отрицает самую

возможность творческого хаоса; не хаоса в

смысле безнадежного беспорядка, а хаоса в

смысле неоформленного еще бытия, в смысле

клубящихся глубин, из которых постепенно

может вырасти строй и красота,

осмысленность. Настоящая вера в человека

берет в расчет именно то, что человек

остается тайной для наблюдателя, тем более

для умственного наблюдателя, потому что

подлинное видение человека идет не от ума, а

от сердца. Только сердце по настоящему

зряче и раскрывает уму такие глубины,

которые тот постичь не может; настоящая

вера в человека учитывает возможность этих

глубин, потаенных возможностей в них, и

ожидает, что неожиданное, непостижимое

может случиться.

Одно

случается почти всегда. Мы человеку даем

свободу и одновременно дарим ему наше

class="postLine">доверие, обогащаем его нашей верой,

вдохновляем его этой верой. И часто бывает,

что в процессе становления самим собой

человек отворачивается от того, кто был его

вдохновителем и его поддержкой; и не только

отворачивается - периодами ему необходимо