от него отказаться, он должен строить свою

личность, свою самостоятельность,

отмежевываясь от существовавших дотоле

отношений. И человек, который идет на то,

чтобы вдохновить - будь то ребенка или

взрослого, общество или церковность - на

творческую веру, должен быть готов к тому,

что от него отвернутся. Он должен

испытывать свою веру в человека именно в

этот момент, не усомнившись, не

поколебавшись, не отвернувшись, а приняв на

себя, как радостное открытие, тот факт, что

начинает расти самостоятельное бытие и что

человек, который дотоле зависел от него,

хотя бы от его доверия и веры в него, теперь

теряет эту зависимость. И если человек,

который сначала вдохновил другого, одарив

его верой своей, сумеет устоять в вере тогда,

когда он стал излишним на время, в этом

процессе становления, если он сумеет

отказаться от насилия власти,

убедительности или даже от мягкого, - а

порой такого жестокого! - насилия любви, то

он сам станет человеком в полном смысле

слова или, во всяком случае, в более полном

смысле слова.

вот получается, что для того, чтобы верить в

другого человека, надо верить смело,

творчески в самого себя, и что если мы не

верим в самих себя, если мы не верим в эти

глубины, из которых может вырасти

непостижимо великое, то мы не можем также и

другого одарить свободой, позволяющей ему

стать самим собой, неожиданным и

непостижимым человеком, который сделает

новый вклад - не предписанный, а личный,

собственный и творческий - в жизнь общества

и в судьбу человечества.

Как

я уже говорил, в другого человека нельзя

верить, если мы не верим в себя самих. И вот