Таков завершенный образ пошлости: цельно пошлая душа, цельно искажающая все свои жизненные содержания в пошлость.

Но наряду с такими явлениями - большая часть жизненного объема занята отчасти пошлыми душами и содержаниями. Человек очень часто осуществляет акты нецельно-пошлые, а лишь до известной степени: т.е. он воспринимает и переживает предметы "не совсем по-главному", "не совсем из главного", - и главное и неглавное сразу. При этом Главное заслоняется или отодвигается неглавным; священное не совсем упускается из вида, но не приемлется как существенное. Человек, по русской поговорке, "на небо посматривает, по земле пошаривает"; земному предается, а от Бога на всякий случай страхуется; ничтожное признает "делом", а значительное - "бездельем"; серьезен в пошлом и безразличен в священном; помнит одно неглавное, а Главное упускает из вида. Основная природа пошлости в том-то и состоит, что объективно-главное становится субъективно-неглавным. Степень этого "о-неглавнения-главного" бывает нередко различна - и у разных людей одновременно, и у одного и того же человека в разные минуты и эпохи жизни. Человек, духовно растущий и выросший, иногда с ужасом оглядывается на свое прошлое, или, наоборот, с удовлетворением вспоминает минуты своего духовного подъема и просветления.

Обычно каждый человек имеет свои особый, довольно устойчивый, "средний уровень" духовности и религиозности в подходе к вещам и жизненным проблемам, - можно было бы сказать: средний уровень продешевления и опошления восприемлемых, трактуемых и возвращаемых жизненных содержаний. Такой же уровень образует и каждая пара людей, стоящих в более или менее постоянном общении, причем иногда этот уровень общения бывает ниже, чем личный уровень каждого из общающихся, взятый в отдельности: потому ли, что люди страдают религиозной застенчивостью и не хотят говорить вслух об "интимном", или потому, что они не знают друг друга, или потому, что они взаимно не ценят друг друга; но сойдясь, они нередко начинают говорить о банальностях жизни или даже прятаться за пошлости; и тем роняют свой личный уровень. Такой же уровень имеет каждая семья и каждое соединство людей - круг знакомых, университетская аудитория, научное общество, сословие, церковь, парламент, правительство, нация. Люди как бы смотрят на предметы и видят их каждый через свое духовное "стекло"; но у двух и нескольких может быть как бы одно общее стекло: мутное, тусклое, грязное состояние этого "стекла" определяет степень опошления жизненных содержаний.

При этом обычно бывает так, что менее пошлый видит большую пошлость более пошлого и обозначает ее как "самую пошлость": привыкнув смотреть в более чистое "стекло", он отвертывается от более мутного и искажающего. Но более пошлый не видит меньшую пошлость менее пошлого: привыкнув к своему мутному или просто-непрозрачному "стеклу", он часто совсем не подозревает о возможности большей духовной зрячести и обзывает более зрячего "самомнительным" и "гордецом".

Очевидно здесь необходима постоянная память и забота о своем "стекле"; необходимо помнить о его очищении. Чем чище "стекло", тем легче пробудиться этому вниманию; тем легче человеку вступить в процесс духовного очищения. И обратно, чем мутнее стекло, тем труднее пробудиться этому вниманию и пониманию; ибо такому человеку не свойственно разуметь, что он "смотрит на мир через стекло", т.е. что строением его духовного акта определяются его жизненные содержания, не разумея этого, он и не думает о том, что его духовный акт может быть чище, вернее и глубже, что должно заботиться о ею чистоте, верности и глубине, поэтому у нею не бывает ни вкуса к чистоте, ни потребности в ней.

Вот что значит, "кто имеет, тому дано будет и приумножится" (Мф.13:12 и др.).

Так разрешается в учении о пошлости проблема "субъективное! и" и "объективности"

Пошлость субъективна по источнику и по среде, но объективна по своему смыслу и значению.

С одной стороны, пошлость есть свойство личной души и порожденного или обусловленного ею жизненною содержания' где есть пошлость, там, значит, жил и портил человек, - один человек, или несколько и много людей. Но так как каждый человек индивидуален и своеобразен, и так как это своеобразие присутствует в каждом его "восприятии" и "возвращении", то каждый человек по-своему пошл и по-своему не-пошл. Обыкновенно большая и меньшая пошлость узнается через сравнение субъективно-испорченных содержаний друг с другом. Часто бывает так, что большая пошлость совсем не испытывается, как пошлость, пока рядом с ней не выступит меньшая пошлость, которая, в свою очередь, может быть обличена и скомпрометирована еще меньшей пошлостью; и обратно. Может быть и так, что человек видит всю свою прошлую жизнь, как постепенное восхождение от большей пошлости к меньшей пошлости, от религиозно-мертвых актов и содержаний к религиозно-живым, цельным и глубоким, от влачения в суете к расцвету в духовном богатстве; но может быть и обратно. Здесь, по-видимому, все "субъективно" и "сравнительно": бывает так, что один объявляет "пошлым" то, что другой приемлет как значительное, а иной поклоняется тому, что кто-нибудь объявляет религиозно-скудной тщетой. А иногда один и тот же человек не может понять, как мог он сам "когда-то" находить что-то значительное и глубокое в разоблаченной с тех пор и отвергнутой им пошлости...

Однако все это нисколько не колеблет объективной природы пошлостного измерения.

Ибо есть "мнимо-пошлое" и "пошлое на самом деле". И это пошлое на самом деле обретается не через сравнение одного субъективно-испорченного содержания с другим, но через сравнение его с содержанием самого Предмета. Понятно, что для этого необходима искушенная, и даже изощренная предметная интенция.

Пошло только то, что пошло на самом деле. Ибо религиозно-значительное и священное содержание нисколько не теряет в своем достоинстве от того, что множество людей будет пренебрегать им, или глумиться над ним, или даже гнать его: суждение слепых о живописи и глухих о музыке - не весит; религиозный идиотизм не может поколебать святости святыни. И обратно: преклонение толпы перед пошлостью, соблазном или грехом показательно для ее духовного уровня, но бессильно возвеличить ничтожное. В вопросах духа зоркость зрячего весит более, чем смех толпы или ожесточение подслеповатого большинства. Священное не подлежит голосованию; демократические приемы здесь неприменимы.

Поэтому не все, что кому-нибудь кажется пошлым или не-пошлым - таково на самом деле: многое, что "кажется", оказывается на самом деле иным. Здесь решает один только предметный опыт. Удостоверение пошлости и не-пошлости осуществимо только в обращении к самому Предмету и притом с предметной интенцией. Пошлое есть пошлое не перед колеблющимся и преходящим мнением людей, а перед лицом Божиим. Субъективное содержание, пошло исказившее содержание Предмета, измеряется мерой самого Предмета и остается духовно-несостоятельным перед лицом Божиим даже и тогда, если оно имело успех у большинства, и если никто не произнес над ним верного суда, и если оно позднее было отвергнуто и обновлено самим субъектом.