Таковы, далее, явления "национализации" и сексуализации в истории религии. Искони люди вторгались в глубокую и чистую сферу религиозного опыта со своими элементарными страстями, снижая и извращая религиозный акт, искажая религиозные содержания и слагая такие ереси и лжеучения, на которые охотно отзывались "подобострастные" человеки. Возникали "религии" опьянения, прожорливости и кровожадности (то антропофагические, то зоофагические); - "религии" похоти и эротического разнуздания; - "религии" соблазнительной мечты и нечистого нашепта; - "религии", построенные на безнравственности, на честолюбии и властолюбии обманывающих инициаторов.

Далее, религия вырождается от волюнтаризации религиозного опыта. Решить, что вера зависит от воли, т.е. от личного произволения, от его систематизации и дисциплины, значит утратить органический, самый глубокий и духовно-утонченный источник ее (см. главу пятую) и построить религию на гетерономных предписаниях и на давлении земной (хотя бы по форме и "церковной") власти. Это значит погасить в религии огни любви и совести; политизировать церковную организацию; и встать на путь религиозного принуждения, "религиозной" интриги и исповедного террора. Это совершенно обеспечивает вырождение религиозного опыта.

Религия вырождается, далее, от смешения ее целей и средств с имущественными расчетами и посяганиями, неизбежно приводящими к более или менее прикровенной или откровенной коммерциализации церкви и таинства. К сожалению, история религий изобилует и такими явлениями и показывает нам даже целые клерикальные системы, построенные на такой практике...

Наконец, нельзя не упомянуть об опасностях, возникающих из ителлектуализации религиозного опыта. Веровать - не значит мыслить о веруемом, но значит уверенно созерцать его сердцем. Мысль отнюдь не исключается верой; но вера не может быть замещена мыслью, тем более рассудочной мыслью. Многомыслящий человек может вовсе не знать, что значит "созерцать сердцем"; он может оставаться рассудочным релятивистом, лишенным всякой очевидности. И обратно: цельно и искренне верующий человек может быть не мыслителем и в делах отвлеченной мысли беспомощным. Веровать - не значит и "понимать": можно понять множество теорий и ни во что не уверовать. Поэтому интеллектуализация религиозного опыта устраняет из него или даже прямо убивает в душе главный его источник. Умствующие в делах религии - "рассудочники", "диалектики", "спекулятивисты" и всякие иные "изобретатели" - обычно не имеют доступа к религиозному опыту и не разумеют, что есть религиозный акт; и если они выступают в качестве "теологов", то их "теология" предвещает конец религии и веры.

И во всех этих случаях, от всех подобных уклонов и явлений - спасение одно: в духовно-религиозном очищении души, ее исходной установки, ее воспринимающего Ока, ее испытывающего и узнающего чувства (сердца), ее интенции и ее волевого приятия. Надо найти духовность в самом себе и из нее искать Бога в небесах и Его лучи я мире.

Вырождение религиозного опыта не следует представлять себе как вдруг обнаруживающееся духовное крушение, неожиданно настигающее человека или человечество. Оно слагается медленно и постепенно, так, что люди иногда мало замечают этот процесс, а иногда замечают только отдельные этапы его. Мало того: надо признать, что опасность этого разложения имеется всегда и у всех народов, и, может быть, никто не понимал так эту опасность, как великие аскеты восточного Православия.

Для того, чтобы бороться с этим вырождением, человек должен иметь живую потребность в Священном, волю к его обретению, восприятию и удержанию, и, сверх того - искусство создавать в своей личной жизни (внешней и внутренней) условия, благоприятствующие культуре религиозного опыта. Стоит человеку забыть об этом: стоит этой потребности быть отодвинутой другими; стоит этой воле ослабеть; стоит этому искусству растерять свои традиции и умения. - и религиозный опыт начинает незаметно вырождаться. Груз недуховности, данный человеку от природы, настолько велик и тяжел, что нужна реальная, живая и неутомимая "противосила" для того, чтобы этот, постоянно тянущий книзу груз не овладевал интересами, вкусами, жизненными содержаниями, делами и всей вообще культурой человека. Этот груз, оставленный на волю естества и случая, совлекает незаметно в пошлость, и религиозный опыт начинает вырождаться. Чем незаметнее это совершается, тем труднее с этим бороться и тем вреднее и непоправимее бывают последствия.

Эта граница между духовностью и недуховностью отнюдь не совпадает с границей между внешним, пространственно-протяженным - и внутренним, нематериально-духовным. Думающий так неизбежно впадает в смятения, недоразумения и соблазны. С одной стороны, мир пространственно-протяженный имеет в себе сокрытую духовность; чем глубже вникает в него человек, тем более он удостоверяется в том, что мир вещей пронизан Божиими лучами, полон таинственной разумности и духовной значительности. Замечательно, что в этом согласны друг с другом люди, по-видимому, столь существенно различные по своему духовному опыту, как великие аскеты христианского востока, ушедшие от "мира", и великие естествоиспытатели Европы, уходившие в созерцание внешнего мира и в изучение его законов.

Так, у Антония Великого читаем: "Бог хотя невидим, но очень явствен в видимом, как душа в теле. Как телу нельзя быть без души, так все видимое и существующее не может стоять без Бога" (Добротолюбие. I, с.73). Или еще: "Нет места или вещества какого, где бы не было Бога" (там же, 75). В этом духе звучит также ответ, данный Антонием некоему вопросившему его философу: "Книга моя, господин философ, есть сотворенная природа, и, когда хочу, могу читать в ней словеса Божии (Добротолюбие. I, 588). "Созерцая чин, красоту и промысел во всем сотворенном и бывающем от Бога, мы познали бы Сотворившего все сие для человека" (там же, 86). Макарий Великий пишет: "Тело и душу человека создал Он в жилище себе", и в этом "доме Своем Он собирает и полагает небесное богатство Духа" (там же, 155, 157); и когда "внутренний человек взирает" на все "чистым оком", то "радуется о целом мире" (там же, 260). Евагрий Монах разъясняет: "Ангельские помыслы ищут узнать естество вещей и исследуют духовное их значение" (там же, 623, ср. 529). У Лествичника читаем: "Некто, увидев необыкновенно красивую женщину, прославил о ней Творца. От воззрения на нее возгорелась в нем любовь к Богу и из очей исторгся источник слез... Таким же правилом должно нам руководствоваться и в отношении к сладколению и песням" (Добротолюбие. II. 524). А престрогий отшельник Варсануфий Великий добавляет: "Делать вещь так, чтобы она выходила чистой и красивой - не неуместно, ради употребления, для которого эта вещь служит, но без пристрастия, ибо и Господь радуется о всякой чистоте" (там же, 598). Отсюда уже ясно, что эти великие и последовательные "отвергатели мира" отвергали не внешне-протяженный мир предметов, не природу, созданную Богом во всей ее таинственной мудрости, но "мир" искаженных человеком содержаний и "мир" человечески-искажающих состояний. Они отвергали "земное и низкое" (Добротолюбие. I, 71), "суету" (там же, 101), "земные узы и зловредные страсти (там же, 206), "житейские удовольствия, развлечения и заботы" и связанное с ними "кружение земных помыслов" (Добротолюбие. I, 211), они отвергали "вещелюбие" (Добротолюбие. I, 350; ср. у Евагрия "неистовое вещелюбие", 1, 593), "мир", как "простор греха", как "исполнение пожеланий своих плотских", как "попечение о теле" (Добротолюбие. I, 372), как "пещь тела нашего" (Добротолюбие. II, 24, ср. Исихия 11, 165). "Мир есть имя собирательное, обнимающее собой то, что называется страстями"; это есть "плотское житие и мудрование плоти" (Добротолюбие. II, 650, ср. 751)...

Все это означает, что они утверждали мир, как мир богозданных предметов, пронизанных Божиими лучами, таинственно скрывающий в себе видимое присутствие невидимого Бога; и отвергали "мир", как совокупность человеческих пошлых актов и человеком опошленных содержаний. Религиозная мудрость знает о "чистоте" Божьего мира и исповедует ее. "Знаю и уверен в Господе Иисусе, - пишет Апостол Павел, - что ничто не скверно само по себе; только почитающему что-либо скверным, тому скверно". И еще: "Для чистых все чисто, а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены ум их и совесть". Мир вещей сам по себе ( έυου) чист и нескверен, мудро устроен и полон духовной значительности; но пошлый человек смотрит пошлым глазом и видит во всем пошлое...

В высшей степени поучительно сопоставить с этим учением христианской аскетики выводы великих естествоиспытателей запада (см. книгу Prof. E. Dennert, Die Religion der Naturforscher. 1925).

Великий славянин Коперник (1473-1543) пишет: "Созерцая мысленно великолепный порядок мироздания, управляемый с божественной премудростью, кто не почувствовал бы, что постоянное созерцание его и так сказать интимное общение с ним, возводят человека к Высшему и к восхищению перед всезиждущим Строителем вселенной, в котором пребывает высшее блаженство и который есть венец всякого добра".

Бэкон Веруламский (1561-1626) высказался так: "Только поверхностное знание природы может увести нас от Бога; напротив, более глубокое и основательное ведет нас назад к Нему".