Это означает, что страстность не может отметаться вовсе и что у нее есть надлежащие, верные, желанные и даже необходимые обличия. Мало того: этот верный вид страсти и составляет "первоначальную" и "чистую" природу нашей души. Макарий Великий пишет: "чуждое для естества нашего - вредные страсти, - становятся через привычку как бы нашей природой; и опять необычайным же даром Духа надлежит изгнать из нас сие чуждое и восстановить нас в первоначальную чистоту" (Добротолюбие. I, 198; Феофан Затворник переводит не "чуждое", а "странное", что по смыслу одно и то же - И.И.). У Аввы Исаии читаем: "есть в нас по естеству вожделение, и без сего вожделения к Богу нет и любви..., но враг изменил оное в срамное похотение, чтобы похотствовать всякой нечистоты". И еще: "В уме по естеству есть ревность о Боге и без ревности о Боге нет и преспеяния", ибо эта ревность "изменилась в нас в ревность неестественную"; в уме есть "гнев по естеству и без гнева не бывает у человека чистоты"; "но и этот гнев изменился" в "неестественность", превратился "в гнев на ближнего" (Добротолюбие. I, 284). И так во всем. И вот эти-то духовно неестественные извращения первоначальной и чистой духовной страсти, эти "неестественности" и именуются "дурными страстями" или просто "страстями", от которых человеку надлежит всежизненно очищаться. (Это различие между "духовной страстью" и "грешной страстью" мы находим не у всех аскетов восточного православия. По-видимому, Исаак Сириянин имел в виду, подобно стоикам, всякую страсть, как подлежащую изгнанию. Добротолюбие II, 650, 652, 693 - И.И.) И при таком понимании можно признать Гегеля правым, когда он пишет: "Ничто великое не было совершено без страсти и не может быть осуществлено без нее" (Enzyklopadic. 474 - И.И.), - ибо он разумеет ту духовную страсть, от которой не следует очищать свою душу, но к которой очищающаяся душа постепенно приближается.

Православная восточная аскетика разумеет под дурными страстями следующие состояния души. Антоний Великий называет: "гордость, ненависть, зависть, гнев, уныние и другие подобные" (Добротолюбие. I, 27); и еще: "осуждение, ненависть, самомнение и другие подобные" (там же, 51); или еще: "тщеславие, жажда утех, гнев и страх" (там же, 78), "похоть, радость и гнев" (там же, 90). Макарий Великий выделяет особливо "сластолюбие" (там же. 163). Авва Исаия называет: "гнев, рвение, ненависть, тщеславие, осуждение, уязвление и оскорбление, высокомудрие, почитание себя праведным, командование, самолюбие, зависть". Это душевные страсти. А телесные суть: "чревоугодие, телолюбие, страсть наряжаться, сластолюбие, похоть, оскудение сердца". Или еще: "блуд, похотение, сребролюбие, оглаголание, гнев, завиствование, тщеславие, гордость" и т.д. (там же, 384, 433) Марк Подвижник выдвигает в качестве главных страстей "тщеславие и желание удовольствия" (там же. 529); Евагрий Монах - "сластолюбие" (там же, 626). Иоанн Кассиан Римлянин насчитывает восемь главных страстей: "чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордость" (Добротолюбие. II, 16). Ефрем Сириянин выделяет особливо три душевных страсти: "забвение, леность и неведение" и целый ряд телесных: "чревоугодие, прожорство, роскошь, пьянство" и другие; корень же всех усматривает в "сластолюбии, сребролюбии и славолюбии" (там же, 370-371). Авва Дорофей считает "дерзость матерью всех страстей" (там же, 612). И ясно, что под грехом здесь разумеется всякое состояние и деяние человека, осуществленное из дурной страсти и проявившее ее силу и природу.

Тот, кто вчувствуется и вдумается во все перечисленные здесь состояния человеческой души, и учтет все то, что мы высказали выше о религиозной интенции, о пошлости и о вырождении религиозного опыта, тот сразу увидит, что все эти страсти суть разновидности прилепления души к пошлому: или к самому себе -- не-духовному, чувственно-телесному, бого-отлученному, само-упоенному, посягающему, с мертвым сердцем и слепым оком; или к внешним, призрачным, мнимым "благам", душевно ничтожным, соблазнительным, бого-не-озаренным и от Бога уводящим. Все эти страсти вытекают из духовно религиозной слепоты, коренятся в ней и не могут быть побеждены без ее преодоления. Как говорит Ангоний Великий, "мы, опьяневшие страстями... не хотим воздвигнуть умов своих горе" (Добротолюбие. I, 30), или, по слову Исаака Сириянина: "пока душа болезнует страстями, она не ощущает чувством своим духовного и не умеет вожделевать онаго" (Добротолюбие. II, 693).

Но именно поэтому преодоление страстей должно состоять не в насильственном подавлении их, а в переуклонении их на путь духовного созерцания.

Чистота души от страстей и грехов состоит не в том, что страсти остаются прилепленными к пошлым содержаниям, но не смеют и не могут изживаться в пошлых актах, и притом только потому, что сильная воля (у кого она имеется!) неустанно и строго бдит над грешными страстями и ставит им ежеминутно насильственные препятствия. Такая душа жаждет пошлости, которую - сама себе запрещает; она дышит злом, - завистью, ненавистью, местью, - но вовремя пресекает его осуществление; она мечтает о грехе и все время старается не поддаться этой мечте. Сердце такого человека любит ничтожное и лелеет злобу; и он жестоко ошибается, если воображает, что этого достаточно и что очищение его состоялось.

Очищение требует, прежде всего, чтобы сердце человека разлюбило ничтожное, пошлое, грех и зло: "отлепилось" от него, охладело к нему, не мечтало о нем, не "вожделело" его; угасло бы для него. Но и этим определяется только первая, отрицательная стадия очищения (негативный катарсис). Вторая, высшая, заключительная стадия состоит в обращении души к божественным, духовным, священным содержаниям жизни и в выработке соответственных этому актов. Духовное око человека должно раскрыться и увидеть; оно должно изведать свет и радость божественного; воля должна свободно, и сильно захотеть этой радости; сердце должно прилепиться к этим священным содержаниям; а душа - выработать и усвоить акты духовного строения.

Иными словами: обновиться должна жизненная интенция человека, та основная направленность, которую аскеты восточного православия выражают словом "вожделение", т.е. сильное, устойчивое и страстное хотение. Эта интенция должна стать духовной. Но естественно, что вкус к духовному, священному и божественному не может появиться у человека, который не воспринимает этих содержаний, у которого таинственное Око духовности погружено в сон или пребывает в слепоте. Чтобы полюбить духовное, надо увидеть его; чтобы восхотеть священного, надо испытать его. Нельзя прилепиться к божественному, не увидев и не изведав его. Радость света недоступна слепому; он не может постигнуть ни прелести красок, ни всего, что имеет цвет и форму. Радость музыки недоступна глухому: как полюбит он прелесть мелодий и устроительную власть гармонии, если он не может внять им? Вот что имеет в виду Марк Подвижник, когда пишет: "Ведение по естеству предваряет веру" (Добротолюбие. I, 530). Можно было бы выразить это так: "видение божественного по естеству предшествует любви к нему". И еще: духовный опыт должен лежать в основе всякого религиозного очищения. Чтобы одухотворить страсть, необходимо открыть духовное око и дать человеку возможность испытать ту истинную и великую радость, которую несет с собой веяние духа. Ибо всякое веяние духа есть действие и проявление Духа Святого, Господа Животворящего, Бога истины, света и обновления.

Это можно было бы пояснить еще так: бороться с вырождением религиозного опыта значит отверзать в людях духовное око, питать его божественными содержаниями и укреплять душу в ее духовных актах. Эту борьбу надо начинать в раннем детстве, радуя душу ребенка Божиим светом, давая ей живой опыт священного и совершенного, умиляя ее духовной красотой, укрепляя в ней вкус к духовному и влюбляя ее в благость Божию. Чем раньше отверзнется духовное око в детской душе, чем глубже проникнет Божий луч в сердце ребенка, чем трепетнее будет отклик в этом сердце, - тем превосходнее будет заложена основа воспитания, тем лучше человек будет предохранен от всеотравляющей и всеопустошающей пошлости и от вырождения религиозного опыта. Но именно поэтому так важен, так необходим автономный и непосредственный религиозный опыт.

Понятно, что душа, сложившаяся без духовного опыта и "созревшая", не изведав священного и божественного, носит в себе спящее или слепое око духа, которое бывает иногда трудно, а иногда, по-видимому, просто невозможно оживить и пробудить. Чем больше таких людей бывает в известную эпоху, тем обширнее и глубже становится вырождение религиозного опыта, тем более безбожнее оказывается каждое последующее поколение, тем пошлее становится человеческая культура, тем труднее начать процесс духовного возрождения и религиозного очищения. И вот, в такую эпоху человечество и вступило в двадцатом веке после Рождества Христова.

Глава 15. О религиозном очищении

Идея религиозного "катарсиса" (очищения) есть идея древняя, верная и глубокая. Она возникала везде, где человек начинал чувствовать, что религия есть дело не инстинкта, а духа, не суеверия, а достоверности, не выдумки, а созерцающего опыта, не страха, а радости и любви. Она появлялась во всех больших религиях и бывала признаком их созревания или наступившей зрелости.

В основе религиозного катарсиса лежит основная истина, согласно которой Господь велик, а человек мал, так, что для верного восприятия Бога человек должен духовно расти и совершенствоваться. Путь к Богу есть как бы путь "в гору", и человек, желающий узреть Бога или духовно осязать Его веяние, должен "иметь" свое "сердце горе". Выражаясь философски, можно было бы сказать: Богом данные предметы имеют свою, присущую им внутренне, духовную значительность; и восприятие ее (всегда личное) зависит от верности, чистоты и силы субъективного акта, опыта и видения. И вот, процесс религиозного катарсиса призван сообщить человеку эту верность, эту чистоту и силу.

Это означает, что предметно и само по себе - ничто не ничтожно; и даже субъективно-ничтожнейшее (например, бого-слепой грешник, законченный в своей субъективной пошлости) - объективно-неничтожно, но имеет свой отрицательно-трагический смысл пред лицом Божиим. Все Бого-зданные предметы, даже исказившие свой зрак и погасившие в себе искру Божьего пламени, - имеют свое сокровенное духовное значение: нет ни вещей, ни людей, ни предметов субстанциально-пошлых или абсолютно-ничтожных. Бого-пустынность есть свойство не предметов и не субъектов, а только субъективных актов и "о-субъективленных" содержаний.