У первых достаточно мужества и смирения, чтобы не закрывать себе глаза на свою виновность, но творчески принимать ее. Они знают, как устроен человеческий мир, что в нем происходит и почему они сами обречены на участие в нем и на приобщение к его виновности. Они чувствуют свою ответственность и стараются об очищении посылаемых ими "волн", "искр", обезвреживая их состав и очищая их источник. Они заботятся о том, чтобы не отравлять духовный "эфир" вселенной; напротив, - чтобы "посылать" в него свет разума и тепло сердца, чистые желания и вдохновенные видения. Они с готовностью отыскивают свои несовершенства и воспринимают их как источник своей виновности, зная, что это необходимо для очищения мирового "эфира". Они исследуют свою вину спокойно и достойно, не впадая ни в мелочность, ни в преувеличения, ни в аффектацию. Их самопознание раз навсегда посвящено служению человечеству. Это - носители мировой вины, живые столпы истории, светочи духа, очистители вселенной; всегда ответственные - за себя и за других, всегда виноватые - с виной и без вины; молчаливые стражи совести; орудия Божий и благодетели человечества.

Другие не испытывают и не знают всего этого. Они или совсем не помышляют о вине или не видят дальше личной и единичной виновности. Если же совестный укор пробудит в них чувство лично-единичной вины, то они стараются оттрястись от нее и бегут, подобно Оресту, преследуемому Эринниями. В лучшем случае они считают себя ответственными только за то, что они совершили с сознательным намерением, и не ведают ничего об "общем духовном эфире" и о всеобщей всечеловеческой вине. И, внимая учению церкви о первородном и наследственном грехе, они не вводят его в свое жизнеощущение, ибо считают, что это есть вопрос отвлеченной доктрины. Им нужно доказать свою лично-единичную невиновность и на этом они готовы успокоиться. Они становятся очень строги, умны и даже прозорливы, когда дело идет о чужой вине, которая "может" и "должна" снять вину с них самих. И тотчас же оказываются снисходительны, глупы, глухи и подслеповаты, как только встанет вопрос об их собственном грехе и их личной виновности; и гневаются на своих осудителей и обвинителей, называя их людьми "гордыми" и "неуживчивыми". ("Он горд был, не ужился с нами". Лермонтов). И если бы они только знали, как они вредят этим себе и всему человечеству!.. Ибо их "лучи" остаются мутными и нечистыми, а "волны" - темными и соблазнительными. И духовный "эфир" человечества, уже и без того испорченный и отравленный, получает от них новые потоки тьмы и порочности.

Человек, созерцающий всякое духовное несовершенство, как грех, и всякий грех, как вину, и в довершение всего - испытывающий общечеловеческую вину во всем и за всех, сразу подтвердит мое суждение, если я скажу, что грех ведет к страданию и что в этом свойстве греха заложено его преодоление.

Всякое страдание проистекает из несовершенства или неполноты бытия, составляющих самую сущность твар- ности. Ибо тварь есть бытие конечное, ограниченное во времени и в пространстве, но внутренне посягающее, - то бессознательно, то сознательно, - на бесконечность и неограниченность. Этот закон тварности был постигнут в Греции мудрым Анаксимандром (перевожу знаменитые отрывки буквально: 1. "источник и первоначало сущих есть беспредельное"; "из каких (начал) есть сущим происхождение, в оные же и уничтожение их совершается по необходимости, ибо они получают суд и возмездие за неправду в порядке времени". Mullachius Fragmenta philosophorum graccorum. I Liber. II.240. - И.И.)

Анаксимандр понял этот закон тварности; но открыл ли он высший смысл его - это нам осталось неизвестным. Ибо высший смысл его предполагает, что земная тварь имеет некое священное задание на земле; что дело не сводится к ее случайному возникновению в недрах Беспредельного, к внутренней противоречивости ее бытия, к бессмысленному страданию от этой противоречивости и к роковому угасанию за свою земную неправду. Высший смысл тварности состоит в том, что тварь имеет священное призвание на земле. Грех ведет к страданию, страдание же должно научить тварь при жизни - духовности, мудрому самопознанию, очищению, отречению, религиозной искренности и возвращению в Божий луч. Страдание дается человеку для того, чтобы или умудрять его или погасить его, неумудренного...

Таков высокий и священный смысл человеческого страдания. Страдание дается человеку для очищения. Его корень и источник - в присущем нам всем от природы способе жизни (см. гл.1): субъективном, телесном, жаждущем, страстном, влекущем нас к самоутверждению, к себялюбию, самоугождению и греху. Несовершенный способ жизни вводит нас в грех и ведет нас к страданию. И задача наша состоит в том, чтобы не бежать от страдания, а принимать его и преодолевать им греховность нашего естества.

Чтобы убедиться в смысле и назначении страдания, необходимо представить себе на миг человеческую тварь, освобожденную от всякого страдания, целиком и навсегда (см. в моей книге "Поющее сердце" главу "О страдании"). Никакая неудовлетворенность не грозила бы больше человеку: ни голод, ни жажда, ни боль, ни холод, ни эрос. Чувство неполноты, несовершенства, греха - угасло бы, а с ним вместе угасла бы и воля к совершенству; и вот: оказалось бы, что все всем довольны; все всем нравится; все всему предаются без меры и без выбора; все живут неразборчивым, первобытным сладострастием - даже не страстным, ибо страсть мучительна, даже не интенсивным, ибо интенсивность возможна лишь там, где силы не растрачены, но накопились от воздержания...

Сколь отвратительна была бы та порода "человекообразных" существ, которая появилась бы в мире, - эти несметные толпы неразборчивых наслажденцев, безответственных лентяев, аморальных идиотов, не знающих ничего о "лучше и хуже", о совершенстве и о Боге, не умеющих ни выбирать, ни служить, ни бороться, ни жертвовать, ни молиться... Тогда дух на земле угас бы, культура прекратилась бы, история потеряла Си свой смысл и некому было бы воспринимать Божие откровение. Ибо страдание пробуждает духовность человека, оформляет и очищает его душу, учит его верному выбору, дает ему способность к совершенствованию, научает стойкости, мужеству, самообладанию, дает ему силу характера, ведет его к творчеству.

Мы обязаны страданию всем, что было творческого в истории. Страдание есть соль жизни; и в то же время - ее стремящая сила: учитель меры и веры. Оно есть как бы ангел-хранитель человека, спасающий его от пошлости и очищающий его от греха.

Страдая, человек вступает на путь духовного очищения и возвращается в Божий луч. И чем скорее грех родит страдание, тем лучше для человека; и чем глубже страдание, рожденное грехом, тем вернее будет преодоление греха.

Для каждого из нас Творец имеет как бы особую "идею" - идею индивидуальной гармонии, личной Купины, персонального совершенства, единственной в своем роде духовной чистоты и световой силы. И когда человек начинает страдать, то он должен воспринимать это свое страдание, как зов и дар, - зов, исходящий от этой Божией идеи, и дар.

даруемый ему Творцом для достойного ответа на этот зов Русский народ выражает это словами "посещение Божие": человек, которому послано страдание, должен считать себя не "обреченным" и не "отвергнутым", но взысканным, посещенным и призванным. Ибо ему позволено страдать, дабы очиститься. К нему лично как бы обращены слова Спасителя: "хочу очиститься" (Мф.8:3; Мк.1:40, Лк.5:13).