Туда б, сказав прости ущелью,

Подняться к вольной вышине!

Туда б, в заоблачную келыо,

В соседство Бога скрыться мне!..."

В этом прижизненном "уходе" от страстей, задач, дел и строительства земной жизни к сердечному созерцанию тайн Божия бытия и Его совершенства и состоит так называемое "духовное" или "умное делание" православного отшельничества. Это отрешенное молитвенное делание всегда было и всегда будет доступно лишь немногим, избранным созерцателям, которые, впрочем, много сделали для того, чтобы рассказать людям о своей духовной практике. Но было бы ошибочно думать, что их делание является занятием "чисто личным", "эгоистическим" или "духовно-наслажденческим". Напротив, оно есть особого рода праведническое несение мирового бремени, общечеловеческий подвиг, вселенское научение религиозному пути ("методу") и духовно-катартическое служение. Подвижник, предающийся такому молитвенно-созерцательному деланию, становится сам центром благодатных излучений, посылаемых им в "духовный эфир" мироздания: отрешенный, он строит мир из своего отрешения - самым отрешением своим, не заражаясь больными излучениями мятущеюся человечества и соблюдая чистоту своих собственных. Он вырабатывает и создает, так сказать, "чистую культуру" молитвы, приемы и пути которой он не только обретает и осуществляет, но и описывает в скромно-смиренное назидание другим людям, еще беспомощным в молитве. Вследствие этого он становится образцом и носителем религиозного метода, пионером религиозного очищения. И когда он открывает свою келью для посещения и бесед, то люди находят в нем источник творческой мудрости, живой прозорливости, любовной доброты и помощи. Долгий молитвенный аскез превращает духовность его инстинкта во всеобъемлющую и обновляющую силу. Инстинкт, одухотворенный до дна и снедаемый молитвенным огнем, становится гармонически-благостным и душа его делается действительно, по слову Макария Египетского, "вся светом, вся оком, вся духом, вся упокоением, вся радованием, вся любовью, вся милосердием, вся благостью и добротою" (Добротолюбие. I, 257). Она как бы возвращается к древней, естественной невинности духа и врастает по-новому в природу, которая по-новому открывается и подчиняется ей. Чуткость сердца дает ему сущую прозорливость; "антенна" его души воспринимает многое, недоступное другим. Звери и птицы питают к нему доверие и готовы служить ему. Он сам становится живым "орудием" Божиим, способным совершать столь удивительные для нас, но по существу столь "духовно-естественные" чудеса...

Понятно, что такая молитва является идеальным прообразом цельности и силы для всякой молитвы о земном, которая сама по себе всегда таит в себе некое зерно "отрешения". Именно на пути, приближающем "земную" молитву к "небесной", человек и проходит ряд ступеней, освобождающих его от обычных форм молитвы.

Первая ступень это оставление просьб. Человеку естественно и неизбежно просить у Бога помощи и благодати. Но всякому такому прошению, как бы ни было оно возвышенно по содержанию и свободно от себялюбия, - присущи все же две черты: домогательство благ и притязание на верное благоразумение. И вот, по мере очищения души и углубления в религиозное созерцание человек приобретает способность не домогаться ничего земного, принимать посылаемое, доверяться Божьему водительству - и не просит ни о чем, кроме духовной помощи и очищения; и далее он приобретает уверенность, что Божественное Провидение ведает благо и распределяет свои дары так, как человек к этому не способен. Вера родит доверие; доверие становится полным и абсолютным; и если человек просит еще о земном, то сам испытывает это, как своего рода малодушие.

Таково третье прошение молитвы Господней: "Да будет воля Твоя и на земле, как на небе" (Мф.6:10). Такова молитва Исаака Сириянина: "По воле Твоей, Господи, да будет со мною!" (Добротолюбие. II, 682). Такова молитва Блаженного Августина: "Пошли, что повелишь, и повели, что захочешь" ("Da, quod jubes, et jube, quod vis"). К этому приближается молитва, приписываемая Сократу: "Владыка Зевс, даруй нам благо, даже без нашей просьбы, и не даруй нам зла даже по нашему прошению (Зелинский, Древняя Греческая Религия, с.101. - И.И.), и молитва Марка Аврелия: "Дай, что пожелаешь, и отыми, что пожелаешь" (Марк Аврелий, εί έυό op at. X, 14. - И.И.). Лесков молится так: "Готово сердце мое, Боже, готово" ("Захудалый род". Ч.1, гл.21 - И.И.). Л.Н. Толстой слагает такую молитву: "Помоги мне, Господи, не переставая радоваться, исполнять в чистоте, смирении и любви волю Твою" (Круг чтения. II, 324. - И.И.).

Молитва перестает "просить" - от уверенности в том, что Господу уже известно все, что человеку необходимо и спасительно; и еще в том, что и на молящегося распространяются лучи Божественного Провидения и любви. Вот почему первое и естественное обновление молитвы ведет к благодарности и радости. И только перестав просить о земном, отложив заботу и страх, человек освобождается внутренне для молитвы высшей духовности. Начинаются молитвы благоговения, преклонения, вопрошания, созерцания Бога в природе и в человеке; молитвы постижения, дивования, восторга; созерцание Божьего совершенства в Нем самом; молитвы покаяния, очищения, смирения, предания себя на волю Божию; молитвы любви, надежды и покоя.

Эти духовнейшие молитвы относятся уже ко второй ступени, на которой утрачиваются человеческие слова. Они утрачиваются сначала потому, что молящееся сердце начинает искать в своей глубине, среди "сокровенных, внутренних" слов (όο εάεο) - новых, еще неизреченных, неслыханных слов, вдохновенно точных и радостно разряжающих переполненное и пламенеющее сердце; ибо чистое сердце, по слову Антония Великого, не знает "ничего неудобопонятного", а слово его не знает ничего "неизглаголанного" (Добротолюбие. I, 83). Но постепенно молящийся замечает, что эта борьба за новые и точные, "плэротические" слова, даже удовлетворяя разум и "словесно-живущую" душу человека, растрачивают молитвенную энергию сердца. Возникает религиозное ощущение, что Богу не нужно слов, ибо Он видит "сердце" и совершающееся в нем даже при безмолвии, и воспринимает огонь сердца непосредственно: "ибо Господь близь" (Феофан Затворник. Путь ко спасению. 240. - И.И.).

Тогда начинается сведение словесного состава молитвы к малейшим размерам. Андрей Юродивый восклицал только: "Господи, Господи!" и обливался слезами. Макарий Великий знает и молчащую молитву, и "взывающую с воплем" (Добротолюбие I, 215). Исаак Сириянин советует: "когда предстанешь в молитве пред Богом, сделайся в помысле своем как бы немотствующим младенцем" (Добротолюбие II, 682). Ибо слова имеют в душе человека земное, чувственное значение. Каждое из них сопровождается целой свитой ассоциаций, образов, чувств, воспоминаний и страстей. Освободиться в молитве от слов есть способ погасить в себе слишком человеческое и опростать свое внутреннее пространство для божественного.

Именно с этим связана третья ступень восхождения - к неразвлеченной молитве, свободной от земных образов Феофан Затворник пишет об этом так: "Когда приходит молитва с чувством, тогда никакого труда нет держать безобразность в молитве. Это дает разуметь, что безобразность в молитве есть настоящее дело, и что для достижения сего надо добиваться Молитвы сердечной", сходящей "из головы в сердце" (Письмо о личной молитве. См П.Смирнов. Жизнь и учение Преосв. Феофана. М.1915. С.157. - И.И.). Выражая этот совет философически, можно сказать, что в молитве надо сдерживать акт чувственно-земного воображения и предаваться акту чувства, и, прежде всего, акту нечувственной любви и возникающему из него акту нечувственного созерцания (ср. у Марка Подвижника: "пребывал в сердце умом" (Добротолюбие. I. 534), "ум начал молиться из сердца", там же, 546). Авва Исаия передает это словами: молитва не должна быть "расхищаема помыслами" (Добротолюбие. I, 463. Ср. у Ефрема Сир. II, 473. - И.И.). Евагрий Монах поясняет: "когда ум во время молитвы не воображает ничего мирского, значит он окреп" (там же, 576). Нил Синайский советует: "Подвизайся ум свой во время молитвы соделывать глухим и немым; и будешь тогда иметь возможность молиться, как должно" (Добротолюбие 11, 207); ибо "молитва есть отложение помышлений" (Добротолюбие. II, 216); и надо "простираться... к невещественной молитве" (там же, 224).

Так слагается этот путь, возводящий человека через преодоление просьбы, слова и образа - к высшему парению сердца и сердечного созерцания. Антоний Великий советует: "когда молишься и вспоминаешь о Боге, будь как птица, легко и высоко парящая" (Добротолюбие I, 96) Нил Синайский прибегает к тому же образу: "молитва постника - парящий ввысь орлий птенец" (там же, II, 230). В этом парении и достигается "высшая" молитва, которая описывается в православной аскетике так.

Макарий Великий пишет: "Будучи восхищен молитвой, человек объемлется бесконечной глубиной того века и ощущает он такое неизреченное удовольствие, что всецело восторгается парящий и восхищенный ум его, и происходит в мыслях забвение об этом земном мудровании, потому что переполнены его помыслы и, как пленники, уводятся у него в беспредельное и непостижимое, почему в этот час бывает с человеком, что, по молитве его, вместе с молитвой отходит и душа" (см у И.В.Попова "Мистическое оправдание", с.47. - И.И.). По-видимому, именно так отошел в вечность преп. Серафим Саровский.