Мы идем от обедни. Горкин идет важно, осторожно: медаль у него на шее, из Синода! Сегодня пришла с бумагой, и батюшка преподнес, при всем приходе, - "за доброусердие при ктиторе". Горкин растрогался, поцеловал обе руки у батюшки, и с отцом крепко расцеловался, и с многими. Стоял за свечным ящиком и тыкал в глаза платочком. Отец смеется: "и в ошейнике ходит, а не лает!" Медаль серебряная, "в три пуда". Третья уже медаль, а две - "за хоругви присланы". Но эта - дороже всех: "за доброусердие ко Храму Божию". Лавочники завидуют, разглядывают медаль. Горкин показывает охотно, осторожно, и все целует, как показать. Ему говорят: "скоро и почетное тебе гражданство выйдет!" А он посмеивается: "вот почетное-то, оно".

У лавки стоит низенький Трифоныч, в сереньком армячке, седой. Я вижу одним глазком: прячет он что-то сзади. Я знаю что: сейчас поднесет мне кругленькую коробочку из жести, фруктовое монпансье "ландрин". Я даже слышу - новенькой жестью пахнет и даже краской. И почему-то стыдно идти к нему. А он все манит меня, присаживается на корточки и говорит так часто:

- Имею честь поздравить с высокорадостным днем Благовещения, и пожалуйте пальчик, - он цепляет мизинчик за мизинчик, подергает и всегда что-нибудь смешное скажет: - От Трифоныча-Юрцова, господина Скворцова, ото всего сердца, зато без перца... - и сунет в руку коробочку.

А во дворе сидит на крылечке Солодовкин с вязанкой клеток под черным коленкором. Он в отрепанном пальтеце, кажется - очень бедный. Но говорит, как важный, и здоровается с отцом за руку.

- Поздравь Горку нашу, - говорит отец, - дали ему медаль в три пуда!

Солодовкин жмет руку Горкину, смотрит медаль и хвалит. "Только не возгордился бы", - говорит.

- У моих соловьев и золотые имеются, а нос задирают, только когда поют. Принес тебе, Сергей Иваныч, тенора-певца-Усатова, из Большого Театра прямо. Слыхал ты его у Егорова в Охотном, облюбовал. Сделаем ему лепетицию.

- Идем чай пить с постными пирогами, - говорит отец. - А принес мелочи... записку тебе писал?

Солодовкин запускает руку под коленкор, там начинается трепыхня, и в руке Солодовкина я вижу птичку.

- Бери в руку. Держи - не мни... - говорит он строго. - Погоди, а знаешь стих - "Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда"? Так, молодец. А - "Вчера я растворил темницу воздушной пленницы моей"? Надо обязательно знать, как можно! Теперь сам будешь, на практике. В небо гляди, как она запоет, улетая. Пускай!..

Я до того рад, что даже не вижу птичку, - серенькое и тепленькое у меня в руках. Я разжимаю пальцы и слышу - пырхх... - но ничего не вижу. Вторую я уже вижу, на воробья похожа. Я даже ее целую и слышу, как пахнет курочкой. И вот, она упорхнула вкось, вымахнула к сараю, села... - и нет ее! Мне дают и еще, еще. Это такая радость! Пускают и отец, и Горкин. А Солодовкин все еще достаёт под коленкором. Старый кучер Антип подходит, и ему дают выпустить. В сторонке Денис покуривает трубку и сплевывает в лужу. Отец зовет: "иди, садовая голова!" Денис подскакивает, берет птичку, как камушек, и запускает в небо, совсем необыкновенно. Въезжает наша новая пролетка, вылезают наши и тоже выпускают. Проходит Василь-Василич, очень парадный, в сияющих сапогах - в калошах, грызет подсолнушки. Достает серебряный гривенник и дает Солодовкину - "ну-ка, продай для воли!". Солодовкин швыряет гривенник, говорит: "для общего удовольствия пускай!" Василь-Василич по-своему пускает - из пригоршни.

- Все. Одни теперь тенора остались, - говорит Солодовкин, - пойдем к тебе чай пить с пирогами. Господина Усатова посмотрим.

Какого - "господина Усатова"? Отец говорит, что есть такой в театре певец. Усатов, как соловей. Кричат на крыше. Это Горкин. Он машет шестиком с тряпкой и кричит - шиш!.. шиш!.. Гоняет голубков, я знаю. С осени не гонял. Мы останавливаемся и смотрим. Белая стая забирает выше, делает круги шире... вертится турманок. Это - чистяки Горкина, его "слабость". Где-то он их меняет, прикупает и в свободное время любит возиться на чердаке, где голубятня. Часто зовет меня, - как праздник! У него есть "монашек", "галочка", "шилохвостый", "козырные", "дутики", "путы-ноги", "турманок", "паленый", "бронзовые", "трубачи", - всего и не упомнишь, но он хорошо всех знает. Сегодня радостный день, и он выпускает голубков - "по воле". Мы глядим, или, пожалуй, слышим, как "галочка-то забирает", как "турманок винтится". От стаи - белый, снежистый блеск, когда она начинает "накрываться" или "идти вертушкой". Нам объясняет Солодовкин. Он кричит Горкину - "галочку подопри, а то накроют!" Горкин кричит пронзительно, прыгает по крыше, как по земле. Отец удерживает - старик, сорвешься!". Я вижу и Василь-Василича на крыше, и Дениса, и кучера Гаврилу, который бросил распрягать лошадь в ползет по пожарной лестнице. Кричат - "с Конной пустили стаю, пушкинские-мясниковы накроют "галочку"!" - "И с Якиманки выпущены, Оконишников сам взялся, держись, Горкин!" Горкин едва уж машет. Василь-Василич хватает у него гонялку и так наяривает, что стая опять взмывает, забирает над "галочкой", турманок валится на нее, "головку ей крутит лихо", и "галочка" опять в стае - "освоилась". Мясникова стая пролетает на стороне - "утерлась"! Горкин грозит кулаком куда-то, начинает вытирать лысину. Поблескивая, стайка садится ниже, завинчивая полет. Горкин, я вижу, крестится: рад, что прибилась "галочка". Все чистяки на крыше, сидят рядком. Горкин цапается за гребешки, сползает задом.

- Дурак старый... голову потерял, убьешься! - кричит отец.