Какая радость быть священником! Вчера исповедывал целую семью. Особенно хороши дети — два мальчика лет 7—8. Я весь вечер был почти в экстазе. Священство — единственная профессия, где люди поворачиваются к тебе своей самой серьезной стороной и где и ты все время живешь «всерьез».

Как бы мы ни были слабы и худы порознь, но так радостно чувствовать, что для всех нас — одно самое главное.

«Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев... для чуждых закона как чуждый закона... для немощных я был как немощный... для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор. 9. 20—22) — надпись на могиле старца Амвросия и моя бессознательная тактика.

Гордый глух и слеп к миру. мира он не видит, а только свое во всем отражение.

Болезнь — вот школа смирения, вот, где видишь, что нищ, и наг, и слеп (незадолго до смерти).

Как утешить плачущих? — плакать вместе с ними.

Беседа с Х после операции рака, при непрерывных страшных болях («как будто собаки рвут и грызут»), при полной безнадежности положения и внутри и во вне, вот ее мысли:

«Мне кажется, я поняла, для чего Бог послал нам это несчастие: мы так погрязли в ежедневных мелочах, в мелкой злобе, раздражении, что Бог захотел встряхнуть нас. Как сейчас все изменилось, у всех открылись необыкновенные свойства души. Вчера со мною ночь провела Л. : что это была за ночь! а она была бесконечно ласкова, терпелива, все делала так тихо, так ловко. Да и все оказались такими добрыми, внимательными». — Вот и смысл страданий! Господь бесконечно жалеет нас, но что делать, если мы можем дать какие-то искры, какой-то святой огонь, только, когда нас поражают несчастья, катастрофы. В этом смысл войны, революций, болезней. Все это казалось гораздо многозначительнее вчера, в комнате умирающего человека, чем в этой бледной записи.

Все греховное в нас так живо, полнокровно, что наше обычное вялое покаяние никак не соразмерно с этой стихией греха, нами владеющей.

Обращать свои взоры в образы райской красоты — лучшее средство избавиться от плена ада, не отзываться на его зовы.

Мне часто кажется, что все шипы и тернии нашего жизненного положения точно устроены Богом для уврачевания именно нашей души. В своей жизни я вижу это с полной отчетливостью.

В исповеди слабая память не оправдание; забывчивость — от невнимания, несерьезности, черствости, нечувствительности к греху. Грех, тяготящий совесть, не забудется.

Почти поголовное равнодушие на исповеди, особенно у мужчин. Благодарю Бога, что он почти всегда дает мне переживать исповедь как катастрофу.

Общее обыкновение — не говорить о грехах против 7-ой заповеди, как будто это не относится к исповеди — это, де, моя частная жизнь; многие, живущие в незаконных связях, и не упоминают о них, пока не спросишь, считая это дело вполне естественным.