Х мне пишет: «Субъективно я очень близка к религии, она мне нужна — Церковь и все прочее. Но ведь дело не в этом, а в Объективном. а этого я ни разу не почувствовала». Что на это можно сказать? Во-первых, на то это и вера, а не знание. Прямое богообщение было у Моисея, у святых — в редкие минуты. В этом смысле наша вера есть вера (и знание) их веры.

Но если бы — невозможный случай — святых не было, и мы не имели бы ни одного достоверного случая богообщения (а мы имеем их тысячи) — и все же, каждый из нас имеет слабый, по нашей слабости, но достоверный опыт богообщения.

Именно, когда мы говорим о богообщении, мы или знаем, о чем мы говорим, или говорим бессмыслицу. Говоря о Боге, мы Ему приписываем два признака - формальный, что Он объективно существует, и реальный — что Он — Любовь.

«Что мы познали Его, узнаем из того, что соблюдаем заповеди Его, «Из сего узнаем, что мы — в Нем». «Кто любит брата, тот пребывает в Свете».

«Всякий любящий знает Бога»... «... потому что Бог есть Любовь»—все это из 1-го послания Св. Иоанна.

Совершенно неосновательно ожидать, что Бог нам откроется несомненно и полностью таким, какие мы сейчас. Но в этих словах Св. Апостола нам дается нить, по которой (нет других путей) надо идти к Богу.

Кроме того, все же невозможно откинуть всю евангельскую историю, чудеса и учение Христа, Его самосознание как сына Божия, Преображение, Воскресение и Вознесение, явное и объективное сошествие Св. Духа на апостолов, весь последующий сонм святых. Или придется встать на плоскую, философски несостоятельную точку зрения отрицания всего этого, или же, признавая объективность и реальность всех этих случаев Богоявления, спросить себя: «почему же мне трудно принятие всего этого?», — а ответ на этот вопрос ясен.

Была ли у меня, как у многих бывает, встреча отчетливая, несомненная с Объективным? — Прямо скажу — нет; но очень много частичных прикосновений: в редких случаях совершенно самоотверженной любви, иногда в молитве, особенно во время богослужения— определенно чувствуешь выход из себя и вхождение в тебя «не твоего»; во многих случаях жизни, когда явная помощь Божия не может быть объяснена никак иначе; это — уже не вера, а знание — точные и понятные сигналы с того света. Все остальное — вера, «любовью к Богу споспешествуемая».

Особый наш крест — отдаленность наша — по времени, от времен Христа. Но «блажении невидевшие и уверовавшие». Как труден путь ко Христу сейчас, когда мы не видим ни Христа, ни людей только что видевших Его, когда мы почти не видим людей, действительно любящих Его.

Представить только, что мы могли бы (только временем отделены мы от этого) видеть Христа своими глазами, слышать Его, слышать проповедь Павлову или Петрову!

Предмет моих постоянных размышлений и наблюдений — греховная психология, вернее, психический механизм падшего человека. Вместо внутреннего постижения — рассудочные процессы; вместо слияния с вещами — пять слепых чувств (поистине «внешних»); вместо восприятия целого — анализ. К райскому образу гораздо ближе люди примитивные, с сильными инстинктами, неспособностью к анализу и логике. Какую греховную работу мы совершаем над детьми, развивая в них все черты падшей души.

Почему так трудно дается людям вера, откуда эти сомнения, периоды упадка, отчего она временами вовсе уходит, хотя мы бы все дали, чтобы ее удержать. Во-первых — тут прямое дьявольское искушение. Удивительно было бы, если этого не было в самом для нас главном. Во-вторых, мы часто хотим и ждем доказательств, т. е. отступаемся от подвига веры, ищем прямого знания. Но все же каждый имеет хоть небольшой опыт веры, опыт ее животворности, и за это надо держаться.

Люди много способны понять в жизни, многое тонко подмечают в чужой душе, но какое редкое, почти не существующее явление — чтобы человек умел видеть самого себя. Тут самые зоркие глаза становятся слепы и пристрастны. Мы бесконечно снисходительны ко всякому злу и безмерно преувеличиваем всякий проблеск добра в себе. Я не говорю уже о том, чтобы быть к себе строже, чем к другим (что собственно и требуется), но если бы мы приложили к себе хотя бы те же мерки, как к другим — и то как на многое это открыло бы нам глаза. Но мы безнадежно не хотим этого, да и не умеем уже видеть себя, и так и живем в своей слепой успокоенности.

А наша духовная жизнь даже и не начиналась, и не может начаться, пока мы не сойдем с этой ложной позиции.