– Но…

– Ну давай, скажи, Эметерио, какой я тебе кажусь?

И тут она встала и взгромоздилась ему на колени.

И Эметерио задрожал – на этот раз от счастья, а не от страха перед увольнением. И обеими руками обхватил ее объемистую талию.

– Ой, какая ты тяжелая, девочка!

– Да, у меня еще есть за что взяться, Эметерио!

– Настоящая пышка.

– Ах, кабы в то время, когда мы с тобой познакомились, я бы знала то, что знаю сейчас…

– А если бы я знал, Росита, если бы я знал!..

– Ах, Эметерио, Эметерио, – и она ласково провела ладонью по его носу, – какими дурачками были мы в то время!..

– Ты – не очень, а я действительно был круглым дураком…

– Матушка меня все подстрекала, чтобы я тебя ослепила, а ты оказался такой…

– Такой лягушкой!

– Но теперь…

– Что теперь?

– Разве тебе не хотелось бы исправить нашу ошибку?

– Да ведь это объяснение в любви по всей форме!

– Сам видишь! Но только не так, как у Тенорио – помнишь того придурка? – не в стихах, и не на пустынном берегу реки, и не при лунном свете, и не…

– Ну, а твоя дочь, Росита? Клотильда.

– Ей это пойдет на пользу…

– И тебе тоже на пользу, Росита!

– И тебе тоже, Эметерио!

– Само собой, что и мне!

И на этом они расстались.

А при следующей встрече эта хитрюга сказала, продолжая свою завлекательную тактику:

– Слушай, миленький, клянусь тебе, когда я была тяжела Клотильдой, я только и думала что о тебе. Такая уж была у меня причуда во время беременности…

– А я тебе клянусь, что, когда я шел сюда следом за Клотильдой, я в действительности, еще сам того не зная, шел за тобой, Росита, шел за тобой… у меня было предчувствие… или подознание – по-моему, так эту штуку называл Мартинес.

– А с чем его едят, это подознание? Что-то я никогда про такое не слыхивала.

– Нет, оно несъедобное… Впрочем, еда у нас всегда будет, и даже хорошая еда. На еду у меня денег хватит и еще останется…

– Хватит на еду… и всем нам четверым?

– Почему четверым, Росита?

– Ну, считай сам… ты… я… Клотильда…

– Всего трое.

– И еще… Пакито…