– Подумай, что ты говоришь, Лидувина!

– Нет, это тебе, по-видимому, нужно подумать!

– Бежать, Лидувина, – скрыться!

– Да, Рикардо, я понимаю тебя: каждый из нас уйдет из родного дома, и мы отправимся неизвестно куда, вдвоем, чтобы… чтобы дать толчок нашей любви.

– И ты?…

– Я, Рикардо, готова – по первому твоему слову.

Наступило молчание. Солнце укладывалось на свое багряное ложе, кипарис, совсем почерневший, высился неким предостережением; колокола собора только что отзвонили Благовест. Лидувина перекрестилась, как всегда в этот час, и губы ее затрепетали. Она схватилась за прутья решетки и крепко сжала их – касаясь железа, грудь ее тяжело вздымалась. Рикардо, опустив глаза, шептал неслышно: «Иди по всему миру и проповедуй Благую Весть».

Было мучительно трудно вновь начать разговор. Рикардо, казалось, забыл, на чем остановился, и Лидувина тоже не помнила. Некий рок тяготел над ними. Расстались они печально.

Проходили дни, а Рикардо ни словом не обмолвился больше о бегстве, пока однажды вечером Лидувина, помолчав, не сказала:

– Ну ладно, Рикардо, а как насчет того?

– Насчет чего, Лидувина?

– Насчет того. Ты что, забыл?

– Объяснись как следует…

– Нет, Рикардо, это ты подумай как следует и вспомни…

– Нена, я не понимаю, о чем ты.

– Прекрасно понимаешь.

– Ну так о чем? Договаривай!

– Ладно. О том, чтобы нам бежать!

– А-а! Но… неужели ты приняла это всерьез?

– Значит, ты, Рикардо, шутишь нашей любовью?

– Любовь – это одно…

– О да! А малодушие, а страх перед тем, что скажут, – другое. Ну, наконец-то, милый мой!

– О, если так!..

– Если так – что?

– Когда тебе будет угодно!

– Мне? Прямо сейчас! Меня давно уже гнетет мой дом.

– Ах, так вот ты ради чего?

– Нет, ради тебя, Рикардо, только ради тебя.

И она прибавила после короткого размышления:

– Ради себя тоже… Ради нашей любви! Так больше не может продолжаться.

Они обменялись взглядом, полным глубинного понимания. И в этот же день сговорились о бегстве.

И этот сговор, эти приготовления к шагу, овеянному романтикой, шагу, по мнению молвы, греховному, оживляли вечернюю беседу, придавали, казалось, их любви новое дыхание и полет. И позволяли, кроме того, презирать других влюбленных, жалких, робких, погрязших в рутине чувства, не ведающих о таинственной, освежающей силе бегства, бегства по взаимному согласию.

Рикардо чувствовал себя побежденным, даже униженным. Эта женщина оказалась сильнее его. Сила вызывала восхищение, но – за счет нежности. Так, во всяком случае, чудилось ему.

Наконец однажды утром Лидувина сказала домашним, что хочет навестить подругу, и вышла из дому в сопровождении служанки, неся в руках маленький узелок с бельем. Через несколько шагов они поравнялись с каретой, стоявшей у обочины, и прошли мимо. Но тут Лидувина вдруг повернулась к служанке и сказала: «Подожди минутку: я забыла кое-что дома, я быстро». Она пошла назад, села в карету, и лошади пустились вскачь. Когда служанка, устав ждать, отправилась домой за своей сеньоритой, выяснилось, что та не возвращалась.

Карета на полной скорости укатила в соседнее селение, на железнодорожную станцию. По пути Рикардо и Лидувина молча держались за руки и глядели в поля.